Дотянуться до моря

Гендер Аркадий

— Даша, Дашечка, что с тобой?! — запричитала она, пытаясь обнять дочь.

Дарью снова вырвало прямо матери на грудь.

— Скорую, звони в скорую! — закричала мне Ива, прижимая ослабевшую Дарью к себе.

Я кинулся к телефону, успев подумать: «Какая, блин, скорая? Заграница же!»

— Не надо скорую, — слабо пробулькала Дарья. — Мы просто по… покурили… слишком много… Щас пройдет…

Ее загорелое лицо посерело, у нее зуб на зуб не попадал.

— Бо-о-оже! — шепотом возопила Ива.

Я сочувственно посмотрел на нее. В одночасье подвергнуться попытке лесбийского насилия со стороны дочери, по ходу пьесы узнав, что кровиночка как минимум балуется наркотиками — это испытание

не для средней материнской психики. Ивины глаза были полны слез, она гладила Дарью по волосам, совершенно не замечая, что ее руки, обнимающие дочь, были все в следах рвоты, по виду (да, что удивительно, и запахом тоже!) удивительно напоминавших соус «Тысяча островов». «Вам обеим нужно в душ», — тоном метрдотеля ресторана из «Бриллиантовой руки» сказал я. «Да, да, правильно!» — встрепенулась Ива, без видимых усилий, как грудничка, подхватила дочь на руки и бегом бросилась в ванную комнату. «Коня на скаку остановит…», — всплыло в моем мозгу. Я воспользовался перерывом в действии и подошел к двери. Черт, так и есть — предназначенный оберегать от навязчивого сервиса стикер при закрывании двери сквозняком задувало в щель между полотном и коробкой, и он блокировал защелку. Дверь оставалась закрытой, но не запертой. С удовлетворением поставив точку в вопросе о том, как Дарья открыла дверь в номер, я сделал все как надо, и со спокойной душой принялся наводить порядок на заблеванной постели.

После четверти часа отрезвляющей комбинации горячего и холодного душа Дарья порозовела, ожила, ее перестало колотить. Мать насухо вытерла дочь полотенцем, и та уснула еще до того, как мы дотащили ее до постели. Мы уложили ее под одеяло, накинули халаты и ушли на балкон, в ночную влажную парилку, прихватив остатки коньяка. Ива пила и курила одну сигарету за одной, каждые пять минут порываясь проверить Дарью, пока наконец я убедил ее, что вполне достаточно наблюдать за кровиночкой через стекло балконной двери. Скоро Иву начало отпускать, ее зубы перестали стучать о край стакана. После очередной порции я заметил, что она снова захмелела, и это, наверное, было к лучшему. Стиснутая до этого в позе Роденовского мыслителя, она начала потихоньку словно расплываться в кресле, пока, не докурив очередную сигарету, не откинулась полностью на спинку. Ее глаза медленно закрылись. Я вынул из ее пальцев окурок, укрыл полой халата нервно сжатые колени, и тоже вытянулся в удобном плетеном кресле, пытаясь думать о произошедшем. Но запахи и звуки тропической ночи быстро убаюкали меня, и я тоже уснул.

*****

Разбудила меня вышедшая на балкон Дарья. Взгляд на циферблат своей Омеги — я проспал часа полтора. Посмотрел на Дарью — она была как новенькая, полностью одета, и даже ее гавайский блузон был застегнут на все пуговицы. Она никак не производила впечатление распутницы-наркоманки, только что вытворявшей такие вещи, что, как говорится, половицы вылетали.

— Мама, вставай! — сердито шептала она, дергая Иву за руку.

Ива проснулась и окинула непонимающе-ошалелым взглядом меня и на дочь.

— Мама, нельзя столько пить! — строго выговорила ей Дарья, взвешивая в руке пустую бутылку из-под Хеннеси.

Ива счастливо закивала и заключила дочь в объятия. «Жива, жива!» — запричитала она, снова гладя Дарью по волосам, теперь чистым и расчесанным.

— Ну, конечно, жива, почему я должна быть не жива? — еще больше нахмурилась Дарья, скользнув по мне настороженным взглядом.

«Ничего не помнит или прикидывается?» — пронеслось в моей голове.

— Ты что, ничего не помнишь? — повторила за мной Ива, отстранив дочь на вытянутые руки и пристально глядя ей в глаза. — Что ты

здесь вытворяла?

«Вместе с нами», — добавил про себя я.

— Не понимаю, мама, что я должна помнить? — очень естественно удивилась Дарья и только ее взлетевшие вверх брови дрожали, безошибочно, на мой взгляд, выдавая игру. — Разве что последний коктейль был, пожалуй, лишним…

— Ты, ты… — в смятении начала Ива, понимая, видимо, что не следует воспроизводить всю правду-матку о событиях последних нескольких часов, но не зная, чем эту правду заменить.

— Да, когда ты пришла, ты была немножко нетрезва, — перехватил инициативу я. — Тебя стошнило, мама отмочила тебя в душе и положила спать.

Ива кинула на меня взгляд, полный благодарности.

— Надо же, я совершено ничего не помню! — воодушевленно подхватила Дарья. — Мам, ну прости меня, пожалуйста!

Все человеческие чувства от удивления до огромного облегчения мгновенно пронеслись в Ивиных глазах, она привлекла Дарью к себе и крепко прижала.

— Конечно, я прощаю тебя! — зашептала она, орошая дочь слезами счастья. — Я так люблю тебя, Даша, Дашечка! Можно, я буду тебя хоть иногда так называть?

— Нельзя! — отрезала в ответ на матернины излияния Дарья, вырываясь из ее объятий. — И хватит телячьих нежностей! Что люди подумают?

Ее взгляд скользнул по «людям». Когда наши глаза встретились на секунду, я уловил в них и озорную радости от маленькой победы в сложной ситуации, и облегчение избалованного подростка, избежавшего наказания за шалость и уже, возможно, нацелившегося на шалость очередную.

Вызвонили Володю. Бледный инфантильного вида юнец появился минут через пятнадцать, весь вид его говорил о том, что последние несколько часов он тоже где-то отсыпался, а хвоя в волосах наталкивала на мысль о зарослях возле бассейна. Ива показательно распекла его за то, что он бросил Дарью одну, малец пытался объяснить, что та, мол, «сама», но потом вспомнил о джентльменстве и принял остаток экзекуцию молча. Получив строгое указание идти по номерам и ложиться спать, они двинулись к выходу. Ива сопровождала их до двери, видимо, для верности.

— Мам, ты-то скоро? — спросила Дарья уже в дверях, ревниво глядя на меня через матернино плечо.

— Как получится, дочь, — нарочито громко ответила Ива, тоже бросая на меня взгляд. — Нам нужно еще кое-что обсудить с дядей Арсением.

— Я даже предполагаю, сколько раз вы будете это обсуждать, — с ударением на «это» воткнула матери шпильку Дарья. — И, пожалуйста, передай дяде Арсению, чтобы не слишком углублялся в процесс обсуждения!

Мать аж поперхнулась, а Дарья, страшно радуясь недвусмысленной прозрачности своей двусмысленной реплики, с победоносным видом вышла из номера. «Язва, — констатировал я. — Вся в папашу».

*****

За неплотно задернутыми шторами занимался рассвет. Мы лежали и курили. Мягко говоря, было чего обсудить, но Ива молчала.

— Слушай, а как она нашла-то нас? В отеле четыреста с лишним номеров! — не выдержал я.

— Понятия не имею, — дернула плечом Ива. — Я о другом думаю.

— Ну, да, — понимающе подхватил я. — То, что произошло, стоит того, чтобы об этом подумать.

— Я думаю как раз о том, чего, к счастью, не произошло, — хмыкнув, срезала меня Ива. — Хотя ты знаешь, я ведь была в полсекунде от того, чтобы коленки разжать. И что самое интересное, в этот миг думала я не столько о том ужасе, который происходит, и с которым я ничего не могу поделать, а о том, что у меня такая ситуация уже не первый раз в жизни. Что все развивается по спирали, и что все предопределено: сейчас, как и в те разы в прошлом, я сдамся. Рассказать?