Дотянуться до моря

Гендер Аркадий

— Это жестоко, — наконец, выдавила из себя Дарья, и по ее щекам покатились слезы.

Я ощутил, будто мне отвесили пощечину и почувствовал, как горячие струи стыда начали просачиваться мне в душу.

— Это жестоко, — повторила Дарья. — Вы не видели ее состояния. Говорю вам: если бы я не была уверена, что мать вырубилась до утра, я бы сейчас была бы не здесь, а рядом с ней, потому что она может сделать с собой все, что угодно.

«Тем более, что у вас это в роду», — язвительно заметил про себя я.

— Тем более, что она считает, что у нас в роду по бабушкиной линии склонность к суициду, — эхом отозвалась Дарья. — Я очень боюсь за нее. И скажите — вот вы сможете спокойно жить, если мать, например, с балкона из-за вас выкинется?

— Ну, знаешь! — взревел я, от неожиданного прилива эмоций даже приподнимаясь в кресле. — Если бы такое произошло, это точно было бы не из-за меня, а из-за нее

самой. Есть вещи, после которых любые отношения становятся невозможными, и твоя мать сама неоднократно эту сентенцию на мне обкатывала. Так что, мадемуазель Дарья, лучше бы вам сейчас ехать к вашей маме, охранять ее от необдуманных действий, пока к ней не вернется способность здраво соображать! Засим полагаю наш разговор законченным.

Я поднялся с кресла и встал рядом с ним, явно, как мне казалось, представляя собой предписание: «Позвольте вам выйти вон!». Но Дарья с другой стороны комнаты следовать приглашению не спешила. Снова я недобро помянул ее отца — Аббас тоже никогда не торопился закончить разговор в невыигрышной для себя позиции, даже если ему уже было указано на дверь.

— Ну, вот как я могу сейчас уехать, дядя Арсений? — дрожащим голоском вопросила Дарья. — Как я могу уехать, если знаю, что еще не приложила всех усилий, всех стараний для того, чтобы помирить вас с мамой? Как я ей буду в глаза потом смотреть?

Я аж поперхнулся от такой постановки вопроса. Это было что-то другое, что-то новенькое; я не понимал, куда девчонка гнет, и это мое непонимание нашло выражение в коротком саркастическом смешке.

— Вот вы смеетесь, дядя Арсений, а ведь я готова на все, чтобы у мамы с вами все было хорошо! — выпалила Дарья, сжав пальцы в маленькие кулачки и даже притопнув для верности ногой.

Это прозвучало настолько уверенно и безапелляционно, и в то же время так наивно и по-детски, что я рассмеялся — снисходительно и во весь голос. И, наверное, было в этом моем смехе столько иронии, столько этого взросляцкого: «Да что у тебя может быть, деточка?», столько этого Станиславского «Не верю!», что для Дарьи это стало последней каплей. Не знаю, собиралась ли она сделать то, что сделала в результате, только сейчас я думаю, что лучше бы мне было не распалять ее этим моим смехом. Да, пожалуй, лучше бы я этого не делал.

— Не верите, дядя Арсений? Не верите? — вскричала Дарья, размахивая руками. — Напрасно, совершенно напрасно! Вы думаете, я такая же, как мать? Как отец? Ни на что не способная? Только на слова и гожусь? Ничего подобного, я — другая! Вы даже не представляете, какая я!

Дарью было не узнать. Минуту назад стеснительно пытавшаяся слиться со стеной, в мгновение ока она превратилась в торнадо, бурю, ураган. Почти выкрикивая слова и бурно жестикулируя, она оказалась на середине комнаты. Ее глаза сверкали, по щекам разлился румянец. Невольно отстраняясь, я сделал шаг за спинку кресла, словно спинка могла защитить меня от этого тайфуна с женским, как водится, именем Дарья. А она, чуть присев и скрестив на уровне колен руки, вдруг стянула через голову платье. Под ним на ней был сиреневый лифчик и такие же трусики. Я часто заморгал, ожидая, что эти предметы сейчас отправятся вслед за платьем, но Дарья сеанс стриптиза продолжать не стала, а решительно двинулась ко мне. В два шага оказавшись рядом со мной, она опустилась передо мной на колени и молниеносно расстегнула мой брючный ремень.

— Дарья! — вскричал я, ощущая себя Ивой, которой в ту турецкую ночь дочь заявила «Я хочу тебя, мама!» — Что ты делаешь?!

— Да замолчите уже, — ответила Дарья, одним вжиком расстегивая мне ширинку. — Лучше в кресло сядьте. Не будете же вы все время стоймя стоять? Знаете поговорку: «В ногах правды нет?»

Она отпустила молнию, и мои брюки свалились на пол. Я был сражен наповал. Могу смело сказать, что ровно до этого момента я еще как-то удерживал ситуацию под контролем, но Дарьин напор бросил меня в самую стремнину ее развития. Вообще мужчина, у которого ноги спеленуты спущенными брюками, находится в очень зависимой позиции, навроде стреноженного коня. Прежде, чем я успел принять решение, что делать дальше, моя задница бухнулась в кресло, причем за недолгое время этого пути Дарья успела стянуть с моих бедер трусы. Еще секунда — и я ощутил себя во власти ее холодных пальцев. Еще столько же она, нахмурив лоб, смотрела на мое хозяйство, как на цыпленка, пищащего на ладони, потом ее голова начала решительно движение к моим чреслам. Ощущая, что мне неожиданно стыдно на это смотреть, я закрыл глаза. И только за мгновение до того, как частично оказаться у Дарьи во рту, что-то отличное от парализованного на тот момент сознания послало импульс моим рукам. Подхватив девушку, как раскрытыми клешнями, кистями рук с оттопыренными большими пальцами под мышки, я со всей силы

оттолкнул ее от себя. Конечно, было бы достаточно просто разъединиться физически, разомкнуться, чтобы восстановить возможность вербального управления ситуацией. Но поскольку в это мгновение я был движим чем-то, отличным от разума, то силы я не рассчитал, и мышечного импульса для тельца весом не более сорока пяти кило хватило, чтобы Дарья, описав в воздухе пологую дугу, пролетела полкомнаты, и шлепнулась на пол прямо у того места, где она стояла в начале беседы, гулко стукнув затылком в стену. Последний отрезок своей траектории она проделала, скользя копчиком и лопатками по полу. Устилающий гостиную мягкий ковер спас ее кожу от ссадин, но коварно зацепился ворсом за Дарьино исподнее, в котором на момент падения она пребывала. В один миг брызнули в разные стороны хлястики расстегнувшегося лифчика, скручиваясь пружиной, слетели с бедер трусики, взмыли в воздух и упали на ковер сиреневым, скрученным в восьмерку жгутом. Осознав результаты своего физического воздействия, я вскочил и бросился к распростертому телу. От удара о стену Дарья отключилась, и теперь лежала на полу, неестественно согнув шею, разметав руки и ноги, одетая исключительно в полосатые носочки. Ее нагота брызнула мне в глаза, как яркая вспышка света в ночной темноте, и прежде чем я осознал, что вижу это не в первый раз, я поневоле отвел взгляд. «Пульс!» — подумал я и потянулся рукой к ее межключичной выемке, где проще всего ощутить биение сердца. Если бы сторонний наблюдатель в этот момент увидел нас, то было бы неудивительно, если он представил себе развитие ситуации следующим образом: стареющий полуголый педофил-насильник тянет свои похотливые руки к горлу обнаженного юного создания, распростертого без чувств перед ним, чтобы после сотворенных с ней безобразий, вероятно, задушить. Но, к счастью, подобное развитие событий самым счастливым образом разбилось о то, что раньше, чем пальцы насильника сомкнулись на ее шее, то есть нащупали пульс, юная жертва открыла глаза. «Слава Богу! — подумал я, отдергивая руку. — Жива!» Секунду Дарья осознавала, что происходит, потом резко подобрала колени, руками обхватив себя за плечи. В ее глазах плескалось осознание ужаса поражения.

— Я не смотрю, — сказал я, одной рукой пытаясь удержать расстегнутые брюки, другой — бросая ей трусы. — Лифчик вон там, в углу.

И отвернулся, сосредоточившись на борьбе с некстати заевшей молнией на ширинке. У меня за спиной раздалось шуршание, топание пяток по полу, звуки застежечек-пуговичек-кнопочек, и когда я, победив, наконец, молнию, обернулся, Дарья стояла посреди комнаты, уже полностью одетая.

— Я…, - тихо сказал она, глядя в пол. — В общем, простите.

Уместно было усмехнуться и ответить что-то вроде: «Ничего, бывает!», но балагурить, снижая напряжение, совершенно не хотелось. Господи, побыстрее бы она уматывала!

— Хотя я могу объяснить свое поведение, — и не думая сходить с места, продолжила Дарья.

— Неужели? — не удержался от рисованного восхищения я. — Интересно было бы послушать!

— Все просто, — пожала плечами она. — Я хотела вас с мамой помирить.

Я опешил. До такого, пожалуй, не додумался бы даже ее покойный батюшка.

— Тебе не кажется, что ты… вы как-то странно пытались это сделать? — только и нашелся, что спросить я.

— Ну и что? — вскинула Дарья голову. — Здесь главное значение имела бы эффективность. Я бы трахнулась с вами, и поставила бы вам условие вернуться к ней, под угрозой, что все ей расскажу.

Я смотрел на нее, открыв рот, как на представительницу инопланетного разума.

— То есть, шантажировали бы? — немного придя в себя, поинтересовался я.

— Да, — кивнула Дарья. — Шантажировала бы.

— Ага, — глубокомысленно заметил я. — Про ежа и голую задницу пословицу знаешь?

Дарья внимательно посмотрела на меня.

— И вы бы допустили, чтобы мать узнала, что вы переспали со мной? — совершено серьезно поинтересовалась она.

— А чего такого? — пожал плечами я. — С вашей мамой нас некоторое время уже ничего не связывает. С этой точки зрения я теперь, что называется, мужчина в поиске, могу вступать, так сказать, с кем хочу.

— Но ведь не вступили же, — мгновенно среагировала Дарья. — Значит, вам не все равно, узнала бы мать, или нет?

«Рассказать бы тебе, что твоя мать мне в Турции разрешила! — хмыккнул про себя я. — Интересно было бы посмотреть потом на сцену выяснения отношений между поколениями! Цусима — 2, ха-ха!»

— Мне вообще никогда не все равно, с кем, — сказал я вслух. — В этом смысле, как и во многих других, я чрезвычайно разборчив. Так что почему вы решили, что я не стал с вами из-за вашей мамы, мне непонятно. Согласитесь, что у меня могло быть огромное количество других причин как морально-этического, так и более утилитарного характера. Например, эстетического.