Дотянуться до моря
Шрифт:
— Это тебе! — пряча глаза, сказал я, протягивая ей розовый букет.
— Ой, какая красотища! — завосхищалась Марина. — Надо же, ночью… Какой романтик! Спаси-и-ибо! Но ведь заранее поздравлять нехорошо…
— Уже можно, — сказал я, показывая ей циферблат своей Омеги, показывающей две минуты первого. — С днем рождения!
Повинуясь неожиданному порыву, я присел, подхватил жену под заднюю мягкость, поднял, — хрустнули коленные суставы. Взмыв вместе с букетом чуть не к потолку, Марина ойкнула от страха, уцепилась свободной рукой за мою шею. Я поднял вверх взгляд — из-за линз очков ее глаза смотрели на меня с восхищением и покорностью. Этот взгляд был, как в пионерском детстве доверие старших товарищей: не оправдать было совершенно невозможно. Противно скрипя коленями, я двинулся в спальню. Кровать жалобно застонала под тяжестью гукнувшихся на нее тел и букета. Желтый подол распахнулся — под ним на Марине ничего не было. Я успел
— Синяки… останутся…, - задышала она, ища губами мой рот. — У меня завтра… продажа… блузка открытая… декольте…
— Пудрой замажешь, — выдохнул ей в рот я, еще сильнее сжимая пальцы.
В ответ Марина громко, протяжно застонала, и я точно знал, что не от боли.
Потом мы, тяжело дыша, лежали и молчали. Постепенно дыхание наше выровнялось, но говорить не хотелось. То есть, я с удовольствием рассказал бы сейчас жене, что на душе у меня легко и безоблачно, и совесть ни малейшим щипком не тревожит меня. Но это подразумевало бы объяснение, по какому поводу такая идиллия царит у меня в душе именно сейчас. Пришлось бы объяснить, что это из-за того, что в присутствии Марины отношения с Ивой каким-то темным облачком всегда маячили в самом углу моего небосклона, малой гирькой все равно давили, едва-едва щемили, еле ощущаемо кололи, а сейчас этого нет. И что с бешеной дочкой ее я повел сегодня себя единственно правильно — даже представить трудно, под каким грузищем изнывала бы сейчас совесть, если бы три часа назад я допустил юную Дарью Эскерову до своего тела. А тогда, в Турции если бы сподобился? Ведь пронесло, что называется, на тоненького, еле-еле, чисто конкретно случайно! И ведь, пьяный козел, хотел ведь тогда, желал тощего тельца дочери Ивы и Аббаса Эскеровых, вожделел, помню! Боже, как хорошо, что хоть этого прегрешения нет на мне! Как легко, как прозрачно! И молчал я сейчас только потому, что рассказать обо всем об этом жене Марине решительно не было никакой возможности. О чем молчала Марина, я не знал. Может, и ни о чем вовсе, а мечтательная улыбка на ее губах была всего лишь микро-спазмом мимических мышц, вызванным эндорфинами, выделившимися в ее организме в результате только что отгремевшего между нами секса. А, может?.. Да нет, вряд ли! Даже не так — просто не может быть!
— Спасибо за подарок! — неожиданным ответом на мои размышления прошептала в темноте Марина.
— Бросьте уже ваших глупостей! — понимая, что речь не о цветах, и снова краснея от стыда, отшутился я.
— Я все равно люблю тебя, — сказала Марина.
— Я тоже, — так и не решившись задать вопрос по поводу этого «все равно», через минуту отозвался я. — Я тоже тебя люблю.
Большая раскаленная иголка уколола меня в сердце непосредственно по произнесении мною этих слов, — поди скажи после этого, что господня кара за вранье — ерунда! Я охнул, шумно вобрал в себя воздух, задержал дыхание, наивно представляя, что это может заставить боль уйти. Марина встревоженно взглянула на меня и, мгновенно все поняв, как ошпаренная вскочила с постели.
— Сердце? — вскричала она. — Я сейчас!
Как ошпаренная, она выскочила из спальни, и буквально через несколько секунд прилетела обратно, на ходу (скорее, на бегу) вытрясая из трубочки нитроглицерина маленькие белые таблетки.
— На! Под язык! Быстрее! — зачастила она, поднося к моему рту сложенную лодочкой ладонь.
Ее рука дрожала. Я губами, как лошадь, берущая с руки сахар, захватил таблеточки, кончиком языка запихнул в дальний угол рта, под корень. Сразу зажгло, защипало, словно горячая волна пробежала под подбородком, по щекам вверх, разлилась в голове звенящей болью. Я был готов к этим не очень приятными ощущениям — мозг мстил сердцу за то, что расширившиеся под действием препарата коронарные сосуды отобрали у него лишнюю толику кислорода, заставили пронизанную капиллярами мозговую ткань голодать. Зато боль в сердце сразу начала стихать, проходить, словно вонзивший иглу вдруг сжалился, передумал и потянул ее обратно. Я перевел дыхание, слабо улыбнулся, посмотрел Марине в глаза — они были полны страдания, будто это у нее, а не у меня только что случился сердечный приступ.
— Господи, это я, я виновата! — запричитала она. — Ты прости меня, Арсюшенька, дуру стоеросовую! Ты ведь старенький у меня уже, больной, а я к тебе с претензиями, с ревностью своей глупой! На руки взгромоздилась, лошадизна!
И она заплакала. Я гладил ее по мокрой щеке, а она хватала пальцами мою руку и целовала в ладонь. Потом она, стоя в дверях и бросая на меня встревоженные взгляды, долго разговаривала по телефону с медицинской
Глава 10. Марина
Глава 10.
Марина
Утром мы с Мариной смеялись, общались, завтракали, целовались, строили планы на будущее и собирали меня в больницу. В Бакулевский нужно было поспеть к полудню, и мы решили, что Марина бросит меня туда на своей машине, и как раз успеет к себе в галерею, где после часа дня у нее была встреча с неким весьма перспективным клиентом. Несмотря на то, что собирали меня не куда-нибудь, а в больницу, все было как-то легко и по-праздничному суматошно и суетливо. И поэтому за пять минут до отъезда, размышляя над нерешаемой задачей, чем я буду в лечебном учреждении бриться — станком или электрическим «Брауном» я даже не заметил, как Маринин телефон заиграл неповторимо раздолбайскую мелодию «Klint Eastwood» мультяшных Gorrilaz, которая я установил ей Кирюхиным рингтоном.
— О, сынок звонит, — радостно бросилась на вызов Марина. — Не забыл, что у мамы день рождения, хороший мальчик!
Последние слова она произносила, уже нажав на «ответ» и поднеся аппарат к уху. Я улыбнулся, и поднял глаза на Марину, чтобы сказать, чтобы передала ребенку привет. И… никогда, пожалуй, я не видел, чтобы выражение радости на лице так быстро сменялось беспросветной тоской. В течение не более нескольких секунд разговора Маринино лицо буквально почернело, трубка заходила ходуном в ее руке.
— Что случилось? — встревоженно спросил я.
Вместо ответа Марина, медленно опускаясь на стул, протянула мне трубку.
— Я ничего не понимаю, — дрожащим шепотом произнесла она, умоляюще глядя на меня. — Он в милиции, его задержали с наркотиками на границе! Ему дали позвонить, сказали — пять минут.
Из ее глаз полились слезы. Я выхватил у нее трубку, вздернул к уху.
— Ало, Кир, ало, это я, — решительной скороговоркой начал я. — Излагай коротко и ясно: где ты и что произошло.
— Пап, да все уже нормально, я уже обо всем договорился, — услышал я в динамике явно пытающийся быть спокойным, но ощутимо дрожащий голос сына. — Я сам тут во всем разберусь, ты не беспокойся. Дай маму, пожалуйста.
На то, чтобы закипеть, мне хватило секунды.
— Нет, это я сам разберусь, нормально там у тебя все, или ненормально! — заорал я так, что засаднило в горле, а Марина подпрыгнула на стуле. — Быстро доложил все по порядку!!
И помянул Марину, мать его, в совершенно непечатной форме. Эта моя способность мгновенно переходить к решительным действиям — от крика до физического воздействия (к сожалению, сейчас кроме голосовых связок я никакими другими инструментами не располагал) часто очень выручала меня в жизни, сработала она и сейчас. Информация потекла из Кирилла, как жетоны из однорукого бандита, когда срывают джек-пот. Выяснилось, что находится отпрыск на территории сопредельной Украины в милицейском управлении города Мариуполя по причине обнаружения при нем при пересечении границы партии наркотиков, количественно оцениваемой как крупная (тридцать граммов гашиша и пять ампул амфетамина). Я мысленно взвыл, но времени для эмоций не было.
— Наркоту подбросили, надо полагать? — не столько спросил, сколько проинструктировал сына я.
— Да нет, пап, все мое, — голосом радующегося солнышку идиота ответил Кирилл. — Я взялся для всего народа на отдых привезти. Они же на самолете, там никак.
Я все-таки завыл. Боже, как же так получилось, что из моих хромосом на свет появилось такое чудище, во всем, абсолютно во всем схожее со мной не более, чем крокодил с канарейкой?!
— Тебя, что, не слышат? — изумился я.
— Слышат, слышат! — успокоил меня отпрыск. — Я по громкой связи разговариваю.