Драйв Астарты
Шрифт:
– Я Уникорн, капитан фиш-флота Снарк-тауна, – изящно и церемонно поклонившись, сообщил один из них, – Это моя vahine Китти, а это kane Брилл и hine Мимзи. Сэр, вы намекнули на то, что мы, будто бы, забыли нечто. Я теряюсь в догадках. Что же это?
– Э… – протянул священник, глядя на две пары небольших, но довольно эффектных обнаженных грудей – более остреньких у Китти и более кругленьких у Мимзи, – …Я только хотел напомнить, что на фестивале действуют стандарты пристойности…
– Благодарю вас, сэр, – Уникорн опять церемонно поклонился, – мы о них помним.
–
– Одежда наших vahine соответствует эстетическим стандартам, установленным для нашего региона великим французским художником Гогеном, – Вы, должно быть, его знаете, сэр. Будете ли вы настаивать на том, что эти стандарты непристойны?
– Видите ли, Уникорн, – мягко произнес падре Пьер, – в католицизме приняты более строгие правила, хотя, не столь строгие, чтобы их соблюдение было очень сложным.
Уникорн поднял брови, демонстрируя некоторое удивление.
– А что говорят эти строгие правила по поводу поддержки гонимых единоверцев?
– Разумеется, такая поддержка – долг каждого католика, – с доброй улыбкой, ответил падре Пьер, – Но мы говорим о другой области правил.
– Прикрыть женскую грудь важнее, чем поддержать гонимого единоверца? – спросил Уникорн, – Вы действительно уверены, сэр, что это так?
Священник ещё шире улыбнулся и покачал головой.
– Нет, конечно же, нет. Но…
– Почему французские католики не соблюдают более важное правило, – перебил его Уникорн, – а от нас требуют соблюдения менее важного?
– Видите ли, – мягко сказал Пьер, – Франция светская страна. По закону, все религии равны, и мы не можем призывать паству к прямому нарушению этого закона.
Мимзи громко фыркнула и предположила:
– По ходу, ислам во Франции гораздо равнее католицизма.
– Мы призываем правительство изменить эту ситуацию, – ответил священник.
– Я слышала призывы кардинала Жюста, – ответила она, – А ещё я видела по TV, как полиция вчера хватала тех активистов католической молодежи, которые последовали призыву кардинала и собирались пресечь силовым путем то, что происходит у ворот отеля. По-моему, это более серьезная проблема, чем моя не прикрытая грудь.
– Поймите, Мимзи, монсеньор вовсе не призывал к прямому уличному насилию!
– Значит, кто-то из нас плохо понимает по-французски, – сказала она, – Вы не будете возражать, если я позвоню Жюсту и спрошу: что важнее, тряпка на груди, или…?
– Давайте не будем раздувать эту проблему? – предложил Пьер, – Я высказал только пожелание. Но я готов примириться, если вам важна ваша традиционная одежда.
– Я рада, падре Пьер. Вы не могли бы повторить то, что сейчас сказали, той девушке, которая работает в баре. У нее странные фантазии, будто она не должна обслуживать Китти и меня из-за нашей одежды.
Падре вздохнул и направился к девушке за стойкой бара.
– Зачетно сделали, – негромко оценил Руджи, глядя ему вслед.
–
– А меня много чего задолбало! – объявил рослый папуас в коротком черном килте и звонко шлепнул Утти по удачно подвернувшейся попе.
– Эвбо, ты засранец! – воскликнула она, и прямо из сидячего положения съездила ему кулаком по уху, – Мы тут серьезно, а ты…
– Я тоже серьезно, – сказал он, потирая ухо, – На счет попы извини, просто она очень…
– Короче! – перебила девушка.
– Короче, у меня идея: Нам надо резко сделать свое свободное католическое TV, вот!
– Так-так-так, – прочирикала Утти, – Ну-ка, ну-ка, рассказывай!
– Что тут рассказывать? – удивился он, – Взять комп и сляпать по-быстрому!
– Если сделать интернет-TV, – сказала она, – То сайт сразу заблокируют по адресу. Прикинь, Эвбо, тут не Океания и не Новая Гвинея. Тут политическая цензура.
– Заблокируют половину планеты и ещё космос? – переспросил он, – Ты, Утти, не врубилась. Мы же не одни. У нас что, друзей дома не осталось?
– У-упс… – протянула она, – …Вот это реальный заход на цель.
– Бро! Ты голова! – объявил Руджи и, набрав полные легкие воздуха, оглушительно свистнул – казалось, в ответ даже бокалы в баре зазвенели.
Первыми на его свист обернулись парень и девушка за соседним столиком. Этих симпатичных ребят можно было принять за франко-маорийских креолов с любого крупного острова юго-западной Меганезии, если бы не два обстоятельства, легко заметные для наметанного глаза. Во-первых, они носили купальники с некоторым изяществом, в то время, как на молодых канаках эти тряпочки выглядели так же неуместно, как фрачная пара на ковбое с Дикого Запада. Во-вторых, они оба носили маленькие серебряные распятия на тонких цепочках на шее, чего никогда не делают последователи Народной Католической церкви Океании.
В действительности эти двое молодых людей – Антуан и Соланж Маршан – были французами, студентами филиала Сорбонны на острове Реюньон. Приглашение на фестиваль в Париж они получили, казалось бы кстати – как раз в «медовый месяц» (значение этого термина они вчера с трудом объяснили меганезийцам, для которых понятие брака было хозяйственным). В отеле «Foret» они оказались потому, что, с момента войны в Мадагаскарском проливе, реюньонцы были для мусульман так же ненавистны, как африканцы-трансэкваториалы…
Итак, они одновременно повернули головы на свист Руджи, и Антуан спросил:
– А название? Название должно быть такое… Забойное.
– Забойное? – переспросила Утти.
– Les cojones, to get fuck, – мгновенно предложил Твидли целых два перевода.
– Ну, вроде того, – реюньонец согласно кивнул.
– Catholic Resistance TV! – воскликнула Соланж, – Resistance был у нас в середине прошлого века, против гитлеровцев.
– Гитлеровцы – это те, что сожгли Джордано Бруно? – спросил кто-то из западных папуасов – хитиаво, подошедших узнать, к чему был свист.