Душа императора
Шрифт:
— Теоретически я, конечно, это понимаю. Но вот практически, в чём разница? Девушка посмотрела на него. Он хочет разузнать побольше о воссоздании. «Так он сможет лучше понять, насколько хорошо я готова к побегу». Конечно, он прекрасно понимал, что Шай постарается выскользнуть. Теперь они оба притворяются, что ничего не знают о замыслах друг друга.
— Хорошо, — сказала Шай. Она встала и подошла к стене. — Поговорим о воссоздании. Стены той камеры, в которой вы меня держали, выложены из сорока четырёх разных пород. Всё это для
— Затем, чтобы провести воссоздание стены и сбежать. Это же понятно.
— Хорошо. Но зачем переписывать историю именно каждого блока? — спросила она. — Ведь можно заменить один блок или несколько. Сделать потом какой-нибудь туннель или проход и удрать?
— Я… — он нахмурился. — Я не знаю.
Шай провела рукой по внешней стене комнаты. Покрашено… правда краска кое-где уже отходит. Отчётливо чувствовались отдельные блоки в стене.
— Все вещи пребывают в трёх плоскостях, Гаотона: в физической, ментальной и духовной. Физическая ипостась — это то, что мы видим и чувствуем; это сам предмет, тот, что перед нами. Ментальная — это то, как мы воспринимаем объект, что мы думаем о нём, и то, что он думает о себе. А духовная плоскость — это душа объекта, сама его сущность. Это то, как этот предмет связан с другими предметами и людьми его окружающими.
— Так, постой, — вымолвил Гаотона, — я не верю в эти языческие байки.
— Да, конечно, вы служите солнцу, — ответила Шай, с трудом подавляя насмешливость в голосе. — Ой, нет, восьмидесяти солнцам. И несмотря на то, что все они похожи друг на друга как две капли воды, вы продолжаете верить, что каждый день восходит новое… В любом случае, вы попросили рассказать о воссоздании и объяснить, почему так трудно сделать императору новую душу. Так вот, всё дело — в этих трёх плоскостях.
— Ну, хорошо. Продолжай.
— Итак. Если предмет существует как единое целое достаточно продолжительное время и таковым воспринимается окружающими тоже долгое время, то такой предмет всё сильней и сильней воспринимает сам себя как единое целое. Например, стол — он состоит из разных деревянных частей — но воспринимаем ли мы его как набор частей? Нет. Мы воспринимаем его как единое целое.
— Таким образом, чтобы воссоздать стол, мне нужно представить его целостным. Аналогично со стеной. Стена в моей камере существует уже давно, а потому ощущает себя тоже как единое. Я могла бы попытаться поработать с отдельными блоками — возможно, они всё ещё воспринимают себя отдельно от стены, но это очень трудно, стена бы не позволила. Ведь сама она действует уже как целое.
— Сама стена, — монотонно повторил Гаотона, — действует как целое…
— Именно.
— Ты говоришь так, будто бы у стены есть душа.
— У всех вещей есть душа, — ответила Шай. — Каждый объект как-то воспринимает себя. Воля объекта, намерения, его связи, вот что важно. И именно поэтому, уважаемый господин арбитр, так сложно переписать душу вашего императора.
— Нет, — произнёс Гаотона. — А ты?
— Я тоже пока не знаю, — ответила Шай. — Предполагаю, что данный цвет нравился брату Ашравана, он умер, когда императору было шесть. С тех пор император и обожает этот цвет, он напоминает ему о родственнике. А может быть, зелёный он любит из-за чувства привязанности к родине? Ведь он родился в Укурги, а в этой провинции как раз зелёный флаг.
Гаотона, казалось, растерялся.
— Неужели нужно всё знать вплоть до таких мелочей?
— О, Ночи! Ну конечно! И ещё тысячи и тысячи подобных деталей. Скорей всего, во многих таких вещах я допущу ошибку. Очень надеюсь, что какие-то из них не сильно повлияют на результат. Вероятно, у него будет слегка другой характер, но это нормально — люди меняются день ото дня. Но вот если мы ошибёмся в основных моментах — печать уже не подействует. Ненадолго, да, возможно, но не эффективно. Сомневаюсь, что удастся как-то скрыть необходимость штамповать императора каждые пятнадцать минут.
— Правильно предполагаешь.
Шай снова села и, вздохнув, стала просматривать отчёты.
— Ты сказала, что справишься, — проговорил Гаотона.
— Да.
— Ты уже проделывала это с собственной душой.
— Я знаю свою душу, — возразила Шай. — Знаю свою историю. Я знаю, что нужно изменить, чтобы добиться нужного эффекта. Даже собственные знаки сущности сотворить без ошибок было сложно. Теперь же я не только делаю это для другого человека, но и сами преобразования должны быть куда более обширными. Да и выделили мне только девяносто дней.
Гаотона медленно кивнул.
— А теперь скажите мне, что вы делаете для поддержания иллюзии, будто император находится в добром здравии.
— Мы делаем всё необходимое.
— Что-то я в этом сомневаюсь. Согласитесь, в обмане я разбираюсь куда лучше многих.
— Думаю, ты удивишься, — сказал Гаотона. — Мы же политики, в конце концов.
— Ладно, ладно… Но вы же посылаете еду, верно?
— Конечно, — ответил Гаотона. — Блюда отсылаются в императорские покои три раза в день. На кухню же возвращаются уже пустые тарелки, хотя императора, конечно, тайно кормят отваром. С чужой помощью он всё выпивает, но взгляд его остаётся пустым, и сам он как глухонемой.
— А ночной горшок?
— Он не в состоянии следить за собой, — ответил Гаотона, поморщившись. — Мы одеваем ему подгузники.
— О, Ночи! Как же так! И никто для виду не выносит горшок? Это может выглядеть подозрительно, не находите? Тут же начнутся перетолки среди слуг и охранников. Такие вещи надо учитывать!
Гаотона покраснел — по крайней мере ему было стыдно.
— Я прослежу, чтобы теперь горшок выносили. Но, признаться, меня не прельщает, что кто-то ещё будет заходить в покои императора. Чем больше людей начнёт ходить туда-сюда, тем сильнее вероятность, что всё раскроется.