Душа
Шрифт:
— Не так.
— Расскажешь?
— Мне не нравится, когда ты это делаешь?
— Что это?
Он чуть приподнял брови. Я прикусила губу, не зная, как сказать, что «это» означало лапать меня за грудь.
— Нам по шестнадцать лет.
— Мне через неделю будет семнадцать.
— Я уже купила тебе подарок.
— Хорошо, я понял. — Он спрыгнул с подоконника и, сжав мои запястья, заставил встать и посмотреть в глаза. — Больше никаких рукоблудий. Честно-честно. Что поделать? Сам себе выбрал строгую девушку.
— То-то же, — я щёлкнула его по носу, а
Правда, на следующий день Ромка заболел и не пришёл в школу. Утром выяснилось, что у него бронхит, причиной которого стала вечно не застёгнутая куртка. На занятия я пошла одна, а вечером собиралась проведать его, но папа попросил меня остаться. Из школы он вернулся раньше, а по пути домой встретил соседа с дачи.
Соседа звали Вовой Стариковым. Рослый, белобрысый паренёк, на два года старше меня, приходился единственным сыном Анфисе Стариковой, председателю деревни, в которой жила тётя Глаша.
Вовку забрали в армию ещё летом, но послужить Родине, как следует, не дали. Высокий и красивый, он попал в Кремлёвский полк, но от бесконечного марширования начал хромать. О себе дал знать старый перелом на левой ноге, который он схлопотал лет восемь назад, гоняя на отцовском мопеде. Вовку комиссовали — поездом он добрался до нашего города, но на электричку до деревни опоздал, вот папа и оставил его у нас в гостях на день. Точнее, на ночь.
— Наташа, покажи Володе город. Сходите в кино или в галерею, — миролюбиво попросил папа, ставя чайник на плиту. — Я бы сам сходил, но ты же знаешь, ноябрь — это месяц ассоциальных семей. Не знаю, во сколько мы сегодня с Галиной Ивановной от Галимзяновых вернёмся.
Я вздохнула. Галина Ивановна два месяца назад стала нашим новым социальным педагогом. Худенькая, тихая девушка, лет на шесть старше меня, с большими оленьими глазами и белыми кудрями, как у Барби. Папа, конечно, мог бы и не помогать ей, но через неделю-другую таких гуляний по Галимзяновым и не только по Галимзяновым она бы уволилась, школа бы опять осталась без соцпедагога, а директор побитой собакой всё равно бы приползла за помощью к папе. Ему бы в любом случае пришлось разгребать эти дела, но уже в одиночку.
— А как же Ромка? — Отказывать папе не хотелось, но Рамку было жаль ещё больше.
— Так у него температура почти тридцать девять градусов. Куда ты пойдёшь? Оксана Леонидовна просила дать ему поболеть спокойно.
Я вздохнула и поглядела на Вовку: тот заискивающе оголил зубы.
Мы вышли из подъезда около пяти, а в девять уже вернулись домой. Заскочили в музей, поглазели на скелет мамонта, взяли билеты на третьего Шрека и немного прогулялись по скверу. В снежки не играли. В снегу не валялись. Лишь в самом конце, перед тем, как зайти в подъезд, Вовка вдруг поцеловал меня в щёку и поблагодарил за прекрасный вечер.
— Спасибо тебе. — Он засмеялся и похлопал мой капюшон. — Давно так не веселился. А то в деревне, то сенокос, то заготовки.
— Хорошо, —
В подъезд мы зашли вместе. Папа уже вернулся и вовсю чистил картошку для жарки. Сняв куртку и сапоги, я побежала ему помогать.
Перед сном я позвонила Ромке. Голос у него был уставшим и больным. Через каждое слово слышался кашель:
— Я тебя ждал сегодня.
— Твоя мама попросила не приходить. Видимо, боится, что я тоже заболею. Во всём дурацкая куртка виновата.
— Ясно. Что днём делала?
— Да так, ничего. Читала, — соврала я. Мне не хотелось говорить, что я бегала в кино, пока он лежал дома с температурой.
— Ладно.
— Лечись давай.
Он засмеялся и снова закашлял. Смех вышел лающий. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и сбросили вызов. Я легла спать, а утром папа отвёз на вокзал Володю. В школу я шла на своих двоих и даже не подозревала, во что выльется мой вчерашний поход в кино…
На занятиях я снова сидела одна и от скуки перебирала листки тетрадей. Если кто-то и шептался сзади, то я не слышала. После второго урока мне объявили, что вечером я уезжаю в Санкт-Петербург на всероссийский конкурс по английскому языку. Я радовалась, грезила о победе и мечтала обнять Ромку. Казалось, что, если я не увижу его сегодня, то непременно умру. В конце концов, у нас оставалось всего шесть часов до разлуки на целых четыре дня.
В звонок пришлось звонить долго. Ромка почему-то не спешил открывать мне. В какой-то момент я даже решила, что дома никого нет. Убрала палец с белой кнопки, загрустила и уже собралась спускаться вниз, но дверь наконец распахнулась:
— Привет!
— Привет.
Он был одет в чёрный шерстяной свитер. На ногах тёплые носки, словно сваленные из овечьей шерсти. На щеках слишком густой и нездоровый румянец.
— Как самочувствие?
— Пойдёт.
Я улыбнулась и почему-то подумала о шарфе, которого явно не хватало в этом чересчур утеплённом образе.
— Впустишь меня?
— Заходи.
Что-то насторожило меня в интонации его голоса. Обычно Ромка никогда не вёл себя так. Не озирался по сторонам, не щурил глаза, не разговаривал сквозь зубы. Я списала всё на бронхит. Тётя Глаша с детства учила меня, что обижаться на больных мужчин — грех: «Нет ничего хуже, чем мужик с температурой тридцать семь и три, — говорила она, — отвратительнейшее создание». Я скинула ботинки, повесила пуховик на крючок и на всякий случай широко улыбнулась:
— Сделать тебе чай?
— Нет.
— Тебе что, льдинка в глаз попала? — миролюбиво съехидничала я, по привычке пытаясь пригладить его вихрастую чёлку. Он отодвинул голову и отступил назад. Моя рука замерла в воздухе на полпути к его лбу. — Ты как Кай из «Снежной Королевы».
— Бери ниже. В сердце. — Он кашлянул, провёл рукой по волосам и как бы невзначай бросил куда-то в сторону: — Что вчера читала?
Я сглотнула. Сердце забилось в груди быстрее. По венам вместе с кровью побежал страх. Щёки горели. Я кожей чувствовала, что за этим вопросом стоит что-то большее, чем обычное любопытство.