Душенька
Шрифт:
– Ничего, все будет хорошо, Душенька. Если все получится, как я думаю… То все будет очень хорошо. – И он снова поцеловал меня, но на этот раз нежно, едва прикоснувшись.
Я отперла дверь. Мне нужно было протереть столы, расставить судки с приправами и подставки с салфетками.
– Тебе помочь? – спросил он как ни в чем не бывало.
– Можешь нарезать хлеб?
– Конечно…
Мне понравилось, что Коля не убежал сразу, а вызвался помочь мне. Мы быстро все закончили, и он ушел, а через пятнадцать минут потянулись люди. И Коля вместе со всеми! Как он умудрился? И улыбается мне как ни в чем не бывало. Я налила ему щей, но он затряс головой:
– Я
Обед прошел как обычно. Зря Коля отказался от щей, они сегодня удались как никогда, многие подходили за добавкой. Почти всю кастрюлю съели, надо же! Остатки я вылила вечно голодному Султану – тот ухнул в миску по самые уши и стал громко лакать – как тут говорили, шваркать. Потом прибралась и принялась мыть посуду. Я включила радио и начала пританцовывать под популярную песенку, а потом еще и запела. Даже в детстве, когда я начинала петь, мама говорила мне:
– Дуся, не кричи! Медведь тебе, что ли, все уши оттоптал?
Но сейчас меня никто не слышал, и я могла горланить в свое удовольствие:
А тому ли я дала! Траля-ля-ля!Обещание любить! Траля-ля-ля!Мама, ну не виноватая я! Не виноватая я!Все говорят, любовь, любовь, наверно, это она!Песня кончилась, и вдруг я услышала странный и неприятный звук, доносившийся с улицы. Кто-то плачущий скребся в дверь. Я бросилась на крыльцо.
Там лежал Султан. На его острой лисьей морде застыла пена, лиловый язык распух и вывалился наружу. Глаза пса медленно гасли, но он все еще смотрел на меня молящим взглядом, ожидая помощи и жалости. Лапы скребли по крыльцу, когти оставляли в досках бороздки.
– Да что с тобой? – бросилась я к нему. – Султан! Песик! Что случилось?
Над его пустой миской вились зеленые мухи. Султан содрогнулся и испустил ужасный стон, полный страдания. И почти одновременно издалека послышался чей-то страшный крик. Стон издыхающей собаки и душераздирающий крик человека, исполненный тревоги, слились воедино. Мутная волна тоски поднялась у меня под сердцем. Я еще не знала, что случилось, но отчего-то мне захотелось исчезнуть, раствориться, никогда больше не видеть Перловку и ее обитателей, настигнутых неведомой бедой.
Пес судорожно изогнулся, вытянулся и больше не пошевелился.
Через пять минут в столовую прибежала незнакомая девочка лет семи, в розовой майке с Барби, и выпалила на одном дыхании:
– Даша, иди в больничку, тебе бабушка велела.
И хотя я была, как вы все уже знаете, от роду вовсе не Даша, но тем не менее подчинилась и побежала на зов.
В больничке творился ад кромешный. Люди лежали повсюду – не только в палатах и коридорах, но и просто на траве у приемного покоя. Слышались стоны. В воздухе висел едкий, неприятный запах. У входа в кабинет врача я увидела бухгалтершу Чайку – она лежала навзничь на незастеленной койке, ее губы посинели. Бабушка спокойно говорила в телефон:
– Массовое отравление рабочих хозяйства. Боль в животе, тошнота, цианоз. Два случая расстройства дыхания и сердечной деятельности. У меня есть метиленовый синий, но немного, на всех нуждающихся не хватит. Да. Ждем.
Она положила трубку и посмотрела на меня, как бы удивляясь: что я делаю в ее кабинете? Потом обхватила за плечи:
– Пойдем, девочка моя. Я буду
Весь ужас ситуации постепенно начал доходить до меня.
Люди заболели после моего обеда.
Они отравились.
Это я их отравила.
Меня затрясло.
– Ну? – переспросила бабушка. – Холодильники работали нормально? Овощи ты мыла? Ножи? Руки? Разделочные доски?
– Да. Да. Да, – как заведенная повторяла я.
Бабушка отпустила меня, поняв, видимо, что толку тут не добьешься.
– Не бери в голову, скорее всего, ты ни в чем не виновата. Насколько я могу судить, тут отравление нитратами. Что они там намудрили со своими ненаглядными помидорами, хотела бы я знать. Перестань дрожать и давай, помогай мне. Ты не виновата, поняла? Не виновата!
Но были люди, которые думали иначе. Я принесла таблетки и стаканчик с водой круглолицей женщине, которая всегда ласково звала меня Дуняшей, и увидела вдруг, как сузились ее глаза, и запекшиеся губы прошептали:
– Чем ты нас обкормила, стерва?
Мне захотелось бросить все и убежать домой.
Но я не сделала этого.
Я была уже большой девочкой и знала – мое бегство будет доказательством вины.
Поэтому я стиснула зубы и продолжала делать свою работу. Теперь, кроме стонов, я слышала еще и оскорбления. Кроме боли видела еще и ненависть.
Это был самый ужасный день в моей жизни.
Но дальше было только хуже.
Из Москвы прибыли машины «Скорой помощи». Восемьдесят семь человек из тех, кто обедал у меня в столовой, были госпитализированы. Трое – в том числе и бухгалтерша Чайка – в тяжелом состоянии. Прочие остались на попечении бабушки в больничке или разошлись по домам – те, что чувствовали себя лучше других. Коли не было нигде. Мне хотелось его увидеть, но, по крайней мере, я чувствовала облегчение от того, что он здоров. Но он же обедал вместе со всеми! А вдруг он потерял сознание где-то в поле или в теплице и умирает сейчас там? Я высказала свои опасения бабушке, она коротко кивнула и подозвала Арчибальда. Я рвалась с ним, но он попросил меня остаться тоном, не терпящим возражений. Все куда-то исчезало, уплывало. Внезапно я обнаружила себя в собственной комнате, сидящей на кровати. Я совершенно не помнила, как я туда попала. Потом я, кажется, немного задремала, но проснулась от того, что в изголовье у меня разговаривали двое. Судя по интонациям, один из них оправдывался, другой обвинял, но ни слова не было понятно, как будто разговор велся на иностранном языке, допустим на китайском. Но когда я открыла глаза, никаких китайцев, ни осуждающих, ни оправдывающихся, рядом с кроватью не обнаружилось, а стояла бабушка и смотрела на меня молча.
– Как Коля? – спросила я первое, что мне пришло в голову.
– Да все с ним нормально, – сказала бабушка, присаживаясь на край постели. – Живот только скрутило, уже промыли, спит. А вот тебе надо вставать. Санитарный инспектор приезжал, мы с ним пробы взяли. А сейчас следователь приехал. С тобой поговорить хочет.
– Да? – Мне требовалось некоторое время, чтобы вырваться из цепкой трясины дремоты. – Когда же это они все успели понаехать?
– Душка, ты уже сутки спишь, – грустно сказала бабушка. – Я уж не стала тебя будить… Эх, девочка моя, плохи, кажется, наши дела. Ну, даст бог, все наладится. Оденься, умойся, спускайся вниз. Не бойся, я с тобой пойду.