Два мудреца в одном тазу...

Раин Олег

А в общем, все мои тетради оставались для меня загадкой. Конечно, не такой, как, например, затопленный котлован или угрожающий Земле астероид Апофиз, но тоже весьма заковыристой. Потому-то я и сравнивал их с тетрадями одноклассниц. К Дашке Скворцовой заглядывал, к Танюхе Дерюгиной, к Олечке Нахапетовой — да практически ко всем! И странная штука — у девчонок все было аккуратно, как в каком-нибудь музее — ровненько, чистенько и по полочкам. Заглавия четко посредине, строки не наползают друг на дружку, а буковки, как мураши, следуют дисциплинированными колоннами. И ведь вроде понимал, как надо писать, и старался, как лось последний, а все равно

получался какой-то буквенный фарш. Один раз так мучился да тужился, что от старания у меня капнуло из носа. Даже не знаю, что там капнуло, но точно не слеза. И языком вовремя не сумел подхватить, — короче, вышло нехилое такое пятно. Само собой, Аделаида обвела его красным кружком и поставила знак вопроса. Тоже, верно, хотела понять, что это такое.

В общем, война с тетрадями у нас с Вовычем принимала затяжной характер. Немудрено, что появлялись свои индейские хитрости, вырабатывалась своя тактика. Вовыч, к примеру, стирал ошибки резинкой, а я бритвочкой. Ну и спорили, конечно, у кого круче получается. Все равно как спор тупоконечников с остроконечниками (это из путешествий Гулливера, кто не в курсе). И кстати, по смыслу выходило похоже. Резинка — она же круглая и, значит, как бы тупая, Ну а бритва, понятно, острая. Только в романе о Гулливере остроконечники воевали с тупоконечниками, а мы с Вовычем продолжали дружить. Еще и экспериментировали — то ножиком ошибки скоблили, то корректором замазывали. А когда совсем уж хотелось выпендриться, вырывали лист и переписывали все заново. Тяжело, конечно, зато красиво. Правда, при переписывании вместо старых ошибок появлялись новые, но это тоже относилось к разряду неистребимых загадок. Ну никак не получалось у нас за всем уследить! И пыхтели вроде, и пальцы от напряжения болели, а все равно без ошибок не обходилось. Надо, скажем, написать «подснежник», так мы писали сначала «подснежнек», потом, ругаясь, переписывали — и получалось «поднежник». На третий-четвертый раз и вовсе какие-то подкнижники-подорожники вылуплялись. Ну откуда что бралось!

Вовыч однажды раз пять вырывал страницы, пока тетрадь не закончилась. Дружок мой чуть ручку не сгрыз от отчаяния. Пришлось снова идти на уловки и вынимать скрепки из новых тетрадей, извлекать листы, хирургически точно вживлять в старые. Все равно как веточки деревьям прививать (это уже из ботаники, кто не знает).

Короче, проблемы с домашкой наблюдались у того и другого. Поэтому задания мы частенько делали вместе. Обычно — на квартире у Вовыча. У меня-то Маха давно самостоятельная, а у Вовки — Сергуня, брательничек малолетний, всего полтора года. Так что особо не погуляешь. И друг мой, как человек ответственный, точно знал, когда необходимо заступать на пост, дабы предупредить просыпающуюся Серегину сирену. Как только младенец начинал подавать голос, тут и объявлялся педагогический перерыв. Мы поднимали братца под белы рученьки, переодевали в сухое, усаживали на двухъярусный стул и подтыкали салфетку под подбородок. И ведь сколько раз уж все это проделывали, а все равно путались. У Сергуни же подбородков — штуки три, не меньше! И весь он как шарпей — в складочках да припухлостях. Красивый такой парень! И в смысле еды совсем не капризный, — готов смесить все, что дадим. Одна беда, пока готовим питье, он ложку роняет. Ищем ложку, салат летит на пол. Собираем салат, он кашу вываливает. Веселый парень, что тут скажешь! Уже и ложка не нужна, — есть-то нечего! И снова включается сирена. Поим компотом, киселем, чаем — всем, что находим на кухоньке. Суем в рот сушки, ватрушки, ложки с сахаром, — Серега энергично жует и причмокивает. У него зубов — штук десять уже объявилось, так что с жеванием дела идут бодро.

Чтобы лучше усваивалось, Вовыч обычно книгу какую-нибудь вслух читал. Что-нибудь познавательное, дабы у Сереги в подкорке мегабайты нужные откладывались. Если картинки интересные встречались, например человек в разрезе — эмбриончики какие-нибудь, Вовыч тут же демонстрировал братцу.

— Вот каким ты был! — кричал Вовка и тыкал пальцем в книгу. — Видишь? Сидел себе смирно в животике и не разбрасывался салатами.

Серега смеялся и тоже бил кулачком в картинку.

— Смия! Смия!

— Не змея, а пуповина, — разъяснял

грамотный Вовыч. — Это, типа, поводка. Видел собачек во дворе?

— Ав! Ав! — понятливо лаял Сережка.

— Хороший у тебя брательник! Умный! — замечал я.

— Ага. И память лучше моей. Знаешь, как он ругательства запоминает — прямо с первого раза! — хвастался Вовыч. — Все, что я знаю, он уже выучил.

— Круто!

— Ну! Мама однажды услышала, давай меня ругать. А Сережка, молодчага такой, послушал-послушал — и легко так за ней повторил. Она чуть с табурета не упала. Представляешь, какой вундер! Вот скажи ему что-нибудь.

— Да ладно тебе.

— Не, ты, в натуре, скажи!

— В натули! — пропищал Сережка, и Вовыч горделиво вскинул голову.

— Видал?

— Ага. А чего у него сопли на подбородке?

— Да у него всегда сопли.

— И штаны мокрые.

— Да у него всегда мокрые…

Я поражался спокойствию друга. И радовался. Во-первых, за Вовыча, во-вторых, за себя. Потому что моя Машка уже выросла и салаты давно не разбрасывала. И там же на кухне мы с Вовычем степенно рассуждали о детях — о том, как трудно с ними приходится и сколько их надо для настоящего мужского счастья.

— Мне, наверное, троих хватит, — признавался я. — Два сына, одна девочка, и хорэ.

— А мне троих маловато. У Рамзеса — вон, больше восьмидесяти детей было, представляешь?

— Мы же не Рамзесы.

— Все равно… Надо хотя бы пятерых. Трое сыновей и две девочки, — рассудил Вовыч. — Две девочки — это уже вроде как не скучно, — друг с дружкой будут играть. В куклы там, в фантики-скакалочки.

— Хлопотно.

— Ну так… — по-взрослому вздыхал Вовыч. — Зато потом, прикинь, когда стариком будешь, ни одного зуба не останется, и голова, как коленка, знаешь, как удобно!

— Без зубов-то?

— Я про детей! И в лоб за тебя дадут кому надо, и каши сварят, и спать уложат. Хорошо!

Умывая Серегу, мы традиционно показали ему, как выдувать мыльные пузыри. Само собой, у него ничего не получилось, зато получилось вымочить рубашку и уронить в тазик любимые плюшевые игрушки. Пришлось игрушки спасать и вывешивать на просушку. Короче, примерно к этой минуте процесс воспитания нас окончательно добил. А Серегу как раз нет. Сил у него, что ли, побольше, чем у нас? Насквозь мокрый брательник продолжал гудеть и ползать по полу с машинками, а мы, обессиленные, вновь приступали к урокам. Тетради перетаскивали на кухню — поближе к Сереге. Чтобы не съел без нас какой-нибудь отравы. Если вы думаете, что отравы на кухнях не водится, вы глубоко ошибаетесь, — Серега найдет ее где угодно. Только на моей памяти он съел великое множество спичек, сжевал ворох газет, пытался глодать ножки стола, хрустел лапшой и вермишелью, закусывал цветами из горшочков. Словом, за парнем надо было приглядывать в четыре глаза, что мы и делали.

На леске вперемешку с бельем сохли мокрые игрушки. Кто за ухо подвешен, кто за руку, — грустное зрелище. Еще и дрозофилы кружили. Это такие мошки, кто не знает. Откуда они берутся, и впрямь никто не знает, и всякий раз мы начинали на них отвлекаться.

— Между прочим, если их не уничтожать, они заполнят все комнаты, — предупреждал я. — Потом объединятся в коллективный разум и набросятся на хозяев. Помнишь, как в том ужастике.

— Там пауки были.

— А тут мошки, какая разница…

И конечно, нам снова становилось не до уроков. С газетами, скрученными в тугие дубинки, мы бегали и лупили мошек. Под радостные вопли Сереги сбивали кувшин с водой, кастрюльку с кашей, тарелку с винегретом. Само собой, потихоньку зверели и колотили дрозофил прямо на своих тетрадях. В конце концов, вроде бы побеждали. Дрозофил становилось практически не видно.

— Вот так и Кортес когда-то индейцев победил, — задумчиво бубнил Вовыч. — У них и матика была, и тригонометрия с астрономией, а европейцы пришли и перебили всех. Наверное, тоже за мошек неразумных посчитали.