Два сфинкса
Шрифт:
– Я предупрежу его об этом. Александрия кишит христианами. Он поступит благоразумно, если оградит свою жену от всякого соприкосновения с ними.
Вошедшие гости прервали задушевную беседу приятелей.
В назначенный срок Валерий уехал в свое имение близ Капуи.
Приехав домой ночью и не желая беспокоить дочь, он приказал передать Валерии, чтобы она назавтра пришла к нему как только встанет.
На следующее утро Валерий работал в кабинете, приводя в порядок бумаги и документы, необходимые для реализации капиталов, предназначенных в
– Здравствуй, отец! Я пришла, как ты приказал.
Погруженный в расчеты, Валерий не заметил, как отворилась дверь, и не слыхал легких приближающихся шагов; прошло несколько минут, прежде чем дочь решилась с ним заговорить.
Валерия была красивая девушка, высокая и стройная, с матовым цветом лица и с правильными чертами. Свежести и веселого задора молодости не хватало ей; от всей ее фигуры веяло грустной задумчивостью.
– Здравствуй, дитя мое, – ответил Валерий. Поцеловав в лоб, он усадил ее.
– Я позвал тебя, чтобы объявить о большом счастье. Кай Марций Долабелла просил твоей руки для единственного сына своего Галла, и я дал согласие. Через шесть недель мы с тобой поедем в Рим, а месяца через два отпразднуем свадьбу.
Смертельная бледность разлилась по лицу Валерии и слезы брызнули из ее глаз.
– Нет, нет, я не хочу выходить замуж! – прерывающимся голосом вскричала она, умоляюще протягивая руки к отцу. – Я хочу остаться с тобой!
Валерий вспыхнул и, нахмурив брови, спросил:
– Объясни пожалуйста, почему это ты против такого блестящего союза?
– Я не хочу! Мне ненавистен брак! – повторяла Валерия, позабыв в своем волнении страх, обыкновенно внушаемый ей отцом.
Валерий хрипло крикнул:
– Что смеешь ты говорить, несчастная! Тебе ненавистен брак, – самое священное и почтенное достояние женщины? Уж не стала ли и ты христианкой? Не вскружила ли и тебе голову проклятая секта, внушив отвращение к браку!
Валерия молчала; тогда отец с силой встряхнул ее и повторил:
– Признавайся! Признавайся! Неужели ты осмелилась опозорить мое имя, вмешавшись в эту толпу нищих и сумасшедших? Да говори же! Признавайся! И у тебя что ли мания мученичества? Так знай же, что я собственными руками убью тебя, но не допущу, чтобы бич гулял по твоей спине на форуме, или чтобы гладиаторы волокли твое обезображенное и окровавленное тело по песку арены!
Он подбежал к стене, сорвал с нее сирийский, с кривым лезвием стилет и, грозно потрясая им, бросился к Валерии, которая, онемев от ужаса, упала на колени. В эту минуту он был действительно ужасен; лицо исказилось, глаза налились кровью и клочья пены дрожали в углах рта.
– Признайся и умри, если ты христианка! – повторил он громовым голосом.
– Нет, я не христианка, – пробормотала полуживая Валерия. – Но я не знаю сына Долабеллы. Я не могу любить незнакомого мне человека и предпочитаю остаться с тобой.
Рука Валерия опустилась и стилет упал на пол. Вздох невыразимого облегчения вырвался из его груди.
–
Он поднял ее, и Валерия молча, с поникшей головой, шатаясь, вышла из кабинета отца. Придя к себе, она лишилась чувств. В тот же вечер у нее открылась горячка с бредом, и ее жизнь долго была в опасности. Когда же, через несколько недель, Валерия смогла встать с кровати, она казалась совершенно спокойной, и без всяких возражений занялась приготовлениями к отъезду в Рим. В душе она теперь жаждала уйти поскорее от отца. Подозрительные слухи, носившиеся между рабами о смерти ее матери, дошли и до нее через кормилицу; а со времени последней сцены, она не сомневалась более, что Фабия убита мужем.
В таком настроении духа ехала она в Рим.
В день приезда Валерий немедленно отправился к своему старому приятелю, чтобы условиться о дне обручения, которое и назначили на послезавтра, так как Галл мог вернуться лишь накануне церемонии.
Спокойная, сосредоточенная появилась Валерия в базилике, переполненной уже родными, друзьями и избранными знакомыми; сенатор с сыном были уже там. По древнему обычаю, для церемонии был избран первый час дня, что, говорили, предвещает счастливый союз.
Галл был красивый двадцатисемилетний молодой человек; стройный, ловкий, умный и образованный, он пользовался большим успехом в Риме. К своему браку он относился равнодушно и ничего не возражал против. Молодая девушка, выбранная для него отцом, принадлежала к древнему роду патрициев, была богата и, как говорили, красива. Этого для него было совершенно достаточно, так как сердце это было свободно.
Тем не менее, когда он входил в базилику дома Валерия для заключения брачного договора с женщиной, которую должен был увидеть впервые, какое–то странное чувство любопытства и страха овладело им. С нервным нетерпением смотрел Галл на дверь, из которой должна была появиться невеста. И когда она вошла, скромно опустив глаза, возглас восхищение чуть было не вырвался у него. Галл никак не думал, что Валерия так красива, и ему казалось, что он еще никогда не видел ничего более очаровательного.
Валерий подвел дочь к жениху, сердце ее болезненно билось и голова упорно оставалась опущенной. Только тогда отважилась она посмотреть на человека, с которым соединялась на всю жизнь, когда чья–то рука пожала ее ручку, а молодой, звучний голос спросил, настолько, впрочем, тихо, чтобы присутствующие не могли слышать:
– Ты не хочешь взглянуть на меня, Валерия, и сказать мне, не без отвращения ли идешь за меня замуж?
Молодая девушка подняла голову и, встретив ласковый взгляд больших карих глаз, с восхищением смотревших на нее, воспрянула духом; отчаянный ужас ее рассеялся. Жених, которого она видела первый раз в жизни, казался ей необычайно знакомым; чувство доверия и покоя наполнило ее душу.