Дважды два
Шрифт:
Проводник Гмызин вел к лесу лошадей. Трава здесь гуще, свежее. Лошади, как заведенные, беспрерывно мотали головами, хлестали по бокам хвостами — отбивались от прилипчивых паутов. Мишки у палаток не видно, значит, еще не вернулся с рыбалки.
Тихо, мирно, спокойно. Геннадий пожал плечами:
— Ложная тревога. Пальба по воронам.
— Но почему же Олег Григорьевич и Вера в лагере? — удивилась Елена Дмитриевна.
— В самом деле, почему? — спросил сам себя Геннадий.
Взяли левее и вышли как раз на проводника. Геннадий издалека
— Трофим Петрович! Что там за ЧП? По какому поводу салют?
У Трофима Петровича сонное, обросшее рыжей щетиной, круглое лицо. Радуется проводник или сердится — никогда не угадаешь, выражение лица то же — вялое, равнодушное.
А хто их знает, — ответил, приблизившись, Трофим Петрович. — Пришли сердитые. Девка мешок начала трясти, а он — пишет… Назад, лешай! Меня посылали за вами, а я, что ли, знаю, под каким кустом вас шукать? Ну тогда выстрелил, загоготал… Назад, шельма! Может, сниматься будем? А?
— Так об этом у начальника надо спрашивать, — тихо сказала Елена Дмитриевна, однако Гмызин услышал ее.
— Он молчит. Серчает. Начальник-то. А наше дело лошажье. Прикажет — пойдем. Но, милые!..
Подперев ладонью щеку, Вера сидела на туго свернутом спальнике и, казалось, не заметила их появления в лагере. Рыжие волосы беспорядочно падали на плечи, а спереди свисала на лоб огневая прядь, которую Вера обычно прятала под синий берет. Эта рыжая прядь, как барометр. Геннадий давно приметил, что если она не убрана, значит, Вера не в духе. Рядом со спальником валялся набитый, круглый, как шар, рыжий рюкзак. Только у Веры он такой, под цвет волос.
— Раздумали, что ли, на гору идти? — спросила Елена Дмитриевна. — Или собрались сниматься?
— Я-уже собралась! — Вера даже не взглянула на нее.
— Уходим, значит? — будто не замечая ее тона, пыталась уточнить Елена Дмитриевна.
— Я ухожу. Вы — как хотите!
— Ай-я-яй! — покачал головой Геннадий. — С тобой серьезно говорят, а ты…
Вера резко повернулась к нему. Взгляд — гневный.
— Серьезно можете говорить со своим любимым начальником, а не с легкомысленной девчонкой! — и перебросила ноги через спальник, показав Геннадию спину.
Буров все так же неподвижно сидел на чурбаке, изучал карту.
— Присаживайся, — хмуро кивнул он Геннадию — А вы, Елена Дмитриевна, отдыхайте пока.
— Ясно, — сказал Геннадий, располагаясь на травке. — Мужской разговор. Тет-а-тет. Аудиенция у короля.
— Хватит, — поморщился Буров, — Кончай свой КВН. — Потом, не меняя позы, спросил: — Пятьдесят километров сможешь за два дня по тайге пройти?
Геннадий присвистнул:
— Да… Серьезный вопрос ты мне задал, Олег Григорьевич. Чтобы выяснить его, ты и стрельбу учинил?
— Слушай, — Буров наконец оторвался от карты. — Ты можешь не дурачиться?
Геннадий через плечо пальцем указал в сторону Веры:
— Вон та девочка не пройдет. Даже по тропе. А если Гмызин снова потащит нас по болотам да по гарям…
— Он тащит нас туда,
— Ну, знаешь! — Геннадий театрально развел руками. — Загадки отгадывать у меня что-то охоты нет.
— Можно и без загадок, — сдался Олег Григорьевич. Он сполз с чурбака. — Смотри: мы находимся вот здесь! Карандаш уперся в точку на карте, где синяя извилистая лента делала крутой поворот, — А где-то здесь, — теперь карандаш воткнулся не в лист, а в землю, ниже листа, — Ивановка, до нее от нижнего среза листа три — четыре километра. Значит, около пятидесяти.
— Ты же говорил, что мы пойдем вверх по Сайде, — перебил Геннадий.
— Не отказываюсь от своих слов. Мы — вверх. А ты — вниз. Вот держи, — он протянул Геннадию запечатанный конверт. — Вручишь Корешкову, сдашь ему эту девицу, — показал глазами на Веру. — С собой приведешь Катю. Мы будем ждать вас в устье Бобровки. Собирайся и выходи сейчас же!
— Сдают вещи, — хмуро сказал Геннадий. — Дама сдавала в багаж диван, чемодан, саквояж…
— Не имеет значения, — улыбнулся Олег Григорьевич.
Так вот, значит, зачем вызвал его криком и выстрелом Олег Григорьевич! Все-таки решил отделаться от Веры, хотя Геннадию непонятно, какая кошка между ними пробежала. Ну, пререкается иногда, ну, в чем-то не соглашается с начальством. Неужели нельзя найти другое решение? Геннадий угрюмо сказал:
— Каждый солдат должен понимать свой маневр в бою. Это еще Суворову было ясно. Может, ты объяснишь мне, что произошло? Почему ее надо «сдавать»?
— Может, я не обязан перед каждым отчитываться, — с вызовом бросил Олег Григорьевич, но, видимо, поняв, что перехватил через край, мирно добавил: — Мне в маршруте таких порхающих созданий не надо. Вчера по ее халатности проворонили уникальную рощу, нам придется возвращаться туда.
— Но ты же сам о ней знал!
— Я знал. Но не могу же я обо всем помнить. Ей было поручено следить… С бумагой историю ты знаешь.
— В этой истории все виноваты.
— И сегодня опять учудила: оставила копалку в лагере, в результате день пропал. У меня ответственная работа, а не туристский поход.
— А мне, значит, предстоит развлекательная прогулка на пятьдесят километров? Спасибо! Подумаешь, копалку оставила. Вернулись бы за ней или ножом копали. И почему я? Пусть Мишка идет, а я вместо него побуду. Справлюсь. Кашу сварю даже лучше.
Олег Григорьевич не на шутку рассердился:
— Я знаю, что мне делать! Мишку я брал не затем, чтобы назад отправлять. А тебя — не для того, чтобы слушать твои грубости. И не посмотрю, что Корешков…
— Стоп! — остановил его Геннадий. — Это запрещено!
— Вот и молчи! Собирайся. Продуктов бери на три дня, не больше. На обратный путь тебя снабдят. Ружье. Спальник.
— А спальник-то зачем?
— Затем, чтобы я перед твоей мамой не отвечал, если ты в тайге загнешься. Понял?