Двое из будущего. 1901-...
Шрифт:
Этот неприятный инцидент не испортил нам вечер. После просмотра состоялся небольшой фуршет по принципу «шведского стола» и гости изрядно накушались как в прямом, так и в переносном смысле. И все или почти все подходили ко мне и выражали свое восхищение от проделанной работы. Сам фильм им очень понравился и это мне льстило. Было приятно выслушивать витиеватые речи и хвалебные тосты. Особо старались лично высказать свое восхищение люди, не являющиеся моими друзьями, коллегами или близкими знакомыми. Чаще всего подходили люди коих я знал совсем чуть-чуть или же не знал вообще. Незнакомые журналисты так те вообще как акулы описывали вокруг меня сужающиеся круги и просили рассказать меня обо все поподробнее. То есть, говоря языком будущего, просили дать интервью. Что ж, мероприятие для того и предназначалось
Здесь же в зале присутствовали наши главные актеры — Серафим собственной персоной, Ванин Денис, смущенный вниманием, и главная актриса Настя с обыкновенной фамилией Иванова. Они втроем откровенно купались во всеобщем внимании. Серафим с Настей под ручку ходили пот залу, продолжали играть влюбленных. А вот Ванин, не привыкший быть центром маленькой вселенной, откровенно смущался и потому медленно, но методично накидывался коньяком, впрочем, не забывая хорошо закусывать огромными шматами сала с белым хлебом. На ногах он вроде бы пока еще держался, но вот речь стала изрядно подтормаживать. Я еще не знал как действует на него алкоголь и потому, чтобы не случилось конфуза, вежливо попросил его удалиться. Денис адекватно отнесся к моей просьбе и даже поблагодарил за нее и с облегчением скрылся, оставив все лавры «влюбленной» паре.
К сожалению, Орленок так и не смог догнать скандального журналиста и потому на следующий день в «Новом времени» я читал разгромный отзыв. Вернее Маринка читала вслух за завтраком. Читала и возмущалась откровенной ложью, материлась как самый последний сапожник. Такой я ее еще не видел. Понадобилось нечто действительно возмутительное, чтобы она забыла про рамки приличия и вспомнила жаргон последних деревенских босяков. Я не стал ждать, когда она выругается и дочтет статью до конца, отобрал у нее газету и сам вник в текст. В общем, статейка оказалась мусорной, в которой не было ни слова правды. И главным желанием написавшего подобное было желание как можно глубже макнуть меня в выгребную яму. Персонально меня! Складывалось впечатление, что статейка-то проплаченная! Кому-то я очень сильно я наступил на любимую мозоль. Про сам фильм автор статьи тоже отзывался нелицеприятно. Упоминал убогость картины, пошлость сюжета, бездарность актеров и бескультурие режиссера, что в своем творении взывает к самым низменным чувствам зрителя. Знал бы журналист бытовое значение слова «лох», то, думаю, так бы в своей статье и написал: «Рыбалко — лошара».
Но странное дело, эффект от негативной публикации оказался совсем противоположным. О моем фильме заговорили. Обыватели, болтая меж собой, высказывались в том духе, что были бы не против хотя бы одним глазком взглянуть на творящуюся пошлятину. Тем более что, статьи в конкурирующих газетах были более правдивы и особенно восхваляли техническую часть картины, где люди двигались на удивление плавно. Перепало и талантом актеров, где особо выделили Ванина. В общем, к выходу картины в продажу всем салонам синематографа и к собственному прокату все было готово, а публика разогрета. Но в самый последний момент пришел запрет на показ и продажу картины от отдела охранки заведующего цензурным надзором. До выяснения всех обстоятельств. И это была катастрофа. Все договоренности рушились, а деньги, что были авансом получены за будущие продажи копий, возвращены. На следующий день я навестил охранное отделение, где поимел унылую беседу со скучным жандармом. Убеждал его, доказывал, объяснял, но все было бессмысленно. Стандартная фраза «надо проверить» рушила все мои доводы. И потому, я решил устроить второй закрытый показ моей картины, но на этот раз специально для охранного отделения. И тут мне пошли навстречу. Дали неделю на подготовку, сообщив дополнительно, что церковь, обеспокоенная негативным отзывом, тоже желает оценить мое творение. Что ж, церковь ныне сращена с государством, по сути, являясь фундаментом
В том же зале синематографа, на той же аппаратуре я показывал «Два сердца и крепкий кулак» высокой публике. Не более десяти человек в высоких чинах и санах сидели на жестких стульях и с придыханием смотрели на экран. Целый час неотрывно шевелили губами, читая диалоги, и блестели глазами, наблюдая за разворачивающимся лихим действом. Вместо тапера я поставил подходящую пластинку. И вот, когда мелькнули финальные титры и зажегся свет, самый старший из жандармских чинов, повернул голову к своему соседу и громко спросил:
— Ну, как вам, ваше преосвященство? Что скажете?
У священника, мне стыдно признаться, я даже не знал сана — так и обращался к нему «ваше преосвященство». Он глубокомысленно прочистил горло кашлем и ладонью огладил шикарную, по форме напоминающую совковую лопату и черную как смоль бороду. Поправил на груди массивный золотой крест и хорошо поставленным голосом выдал:
— Синема, конечно, увлекательная…, - я воспрял было духом, но следующая его фраза меня сразила наповал, — но показывать такое людям нельзя. Срамота…. М-да….
— Вот и я смотрю — срамота, — охотно поддакнул ему жандарм. — Девки полуголые бегают, целуются почем зря.
— Во-во, — чинно кивнул головой церковник. — Из дому девка убежала, родительского благословения не испросила. А почему ни разу не была показана служба в церкви? Непорядок.
— Вот и я говорю — непорядок, — снова вставил жандармский чин. — Это что же получается, теперь всем бабам из дома можно убегать?
— Во-во, — многозначительно поддакнул «его преосвященство», уничтожая меня надменным взглядом. — А этот ваш негодяй…. Он что же перед своим лихим делом к богу вздумал обращаться, помощи его просить? Пред иконой колени склоняет?
— Вот и говорю — нельзя показывать такое людям.
Они меня размазали. Вдвоем, поддакивая друг друга как влюбленные голубки, разбирали мою картину по кусочкам, находя в ней все новые и новые недостатки. Я даже не знаю, чем заслужил такую неприязнь. С моей точки зрения картина была верхом целомудрия, никакой обнаженки. Ну да, было несколько секунд чуть-чуть сверкнувшего плеча Насти Ивановой, но и только. Это же не повод…. И что делать совершенно не понятно….
— Господа, ваше преосвященство, — подал голос я, не давая обсуждению дойти до крайней степени. — Предлагаю всем присутствующим подкрепиться. Не гоже обсуждать такое непростое дело на голодный желудок.
И жандармский чин вопросительно посмотрел на своего собеседника и тот едва заметно кивнул.
— Ну что ж, подкрепиться не помешает, — ответил он за всех присутствующих.
И опять «шведский стол» только на этот раз народу было существенно меньше, а закуски и выпивки больше. На алкоголь была моя надежда, может быть он как-то размягчит спевшуюся парочку. И Шустовский коньяк, о котором в последнее время было немало разговоров, должен был сыграть в этом деле главную роль. Коньяк ведь и в самом деле был так хорош, как о нем говорили, не зря же французы не так давно присудили ему Гран-При на своей выставке и разрешили именоваться именно коньяком, а не бренди, как было до недавнего момента. У меня для этого дела закуплено пару ящиков этого замечательного напитка.
За шведским столом дело пошло живее. Его преосвященство, презрев благородный напиток, закидывал в луженую глотку обыкновенную сорокаградусную и закусывал ложками паюсной икрой. Он подобрел, поплыл осоловело глазами, приобрел словоохотливость и после моих настойчивых увещеваний, убедительных аргументов и нескольких стопок вдруг признался, что фильм ему все-таки понравился. И жандармский чин поспешил поддакнуть, соглашаясь.
— Только вот, что я вам скажу, голубчик, — менторским тоном, выговаривал мне церковник, — то, что ваша актриса убегает из дому это, конечно, неприятно, но бывает. Смириться с этим можно. Но вот то, что она потом выскакивает замуж без родительского благословения…! Тут уж простите. Эдак все девки последуют этому примеру, а для церкви сие невозможно. И уберите этот богомерзкий и пошлый засос.