Шрифт:
— А и не надо! — Товарищ Арсений повеселел, возбуждённо потёр ладони, прошёлся из угла в угол. — Пусть живёт! Главное, что он смысл своей деятельности утратит, понимаешь ты это, товарищ Артём? Выборы — через неделю. И вот представь: этот их единый блок «Колдуны за демократию» лишается своего кандидата в Президенты! А?!
— Да, но заманивать-то как будем?
Погрустнели товарищи, закручинились. Незримые волокна трёх аур клубились в тесном помещении подобно паутинкам. Сплетались, расплетались и всё никак не могли сбиться в единый колтунок. То бишь план операции.
— А что со старичонкой? — чуть
— Нет, — с сожалением признался Артём. — Походил вчера по Колдобышам, поспрашивал… Там таких дедков — пруд пруди! И всё не те… Наверное, не местный он.
— Жаль, не догадались мы его тогда сфотографировать, — посетовал старший товарищ. — Может, фоторобот изготовить?
— Фоторобот я уже смастрячил. Вот.
— Ну-ка, ну-ка, — оживился Арсений, принимая портретик шесть на девять. — А что? Похо-ож…
— Позвольте… — вмешался товарищ Викентий, отбирая карточку. — Нет! — сказал он, приглядевшись. — Не может быть!
— Что такое?
Товарищ Викентий сорвал очки с кувшинного рыла, всмотрелся невооружённым глазом.
— Вы не поверите, товарищи, — объявил он, сам удивляясь заранее тому, что намерен был сообщить. — Знаете, кто это? Это же Ефрем Нехорошев! Бывший учитель Глеба Портнягина…
— Личность — известная? — хищно прищурился товарищ Арсений.
— Более чем. Старейший чародей Баклужино. Сильно запойный. До сих пор гадают, чёрный он маг или белый…
— К выборам какое-нибудь отношение имеет?
— Никакого! Политиков на дух не переносит. Считает общественную активность результатом порчи. Очень расстроился, когда ученичок его подался в кандидаты…
— Что значит расстроился? Ушёл в запой?
— Хуже, — мрачно произнёс товарищ Викентий. — Вышел.
Глава 7
Старый колдун Ефрем Нехорошев сидел, трезвый и угрюмый, на шатком табурете в опустевшей своей однокомнатке и с брюзгливым выражением смотрел, как по истоптанному в войлок ковру, играючи одолевая клоки серо-белой кошачьей шерсти, неспешно шествует вконец разнуздавшийся таракан. Чародей протянул руку, взял не глядя с краешка стола колбу дихлофоса, добавляемого в некоторые зелья, и, привстав, расстрелял наглеца в упор. Наложить заклятие не было сил. Отправил баллончик на место и снова присел, наблюдая без интереса, как мечется по полу, вычерчивая сложные кривые, издыхающая тварь.
Внезапно показалось, будто стремительные эти метания складываются в некие знаки. Ефрем всмотрелся.
«В-С-Е-Х Н-Е П-Е-Р-Е-Т-Р-А-В…» — удалось разобрать ему. Он досадливо поморщился, а когда взглянул снова, таракан уже лежал, опрокинувшись навзничь, и легонько подёргивал лапкой.
Сам по себе таракан существо сметливое, но бессмысленное. Способности к письменной речи прорезаются у него лишь на уровне коллективного разума, кстати сказать, довольно высокого. В данном случае, как легко догадаться, жертву инсектицида пробило на социум, и она в агонии выдала единым росчерком главные чаяния всей тараканьей громады.
А вы думали, одних только людей пробивает?
Шла третья неделя одиночества старого колдуна.
Ещё утром первого дня он ощутил с тревогой, что вполне естественный, напрашивающийся в его
Когда кто-либо из ваших знакомых бросается в лестничный пролёт или иным подобным способом решает раз и навсегда свои проблемы, сочувствующие задают всего два вопроса: сильно ли был пьян и долго ли пил до этого. Услышав, что сильно и долго, успокаиваются, приходят в доброе расположение духа, даже позволяют себе скорбную жабью улыбку: вот она, водка-то… Отчасти они правы: большинство смертельно больных умирает от вынужденной передозировки лекарства. Так и тут. Да, пил, не просыхая, в течение полугода, потом удавился. А иначе удавился бы ещё полгода назад.
С младых ногтей внушают человеку: «Трудись, а то задумаешься! Учись, а то придётся думать самому!» Однако ленив человек и упрям: нет-нет, да и пораскинет умом на досуге. Вот тут-то и приходит на помощь алкоголь. Для обычных людей выпивка — не более чем охрана границ: встретить мыслишки на дальних подступах, пока они ещё не оккупировали мозг. Есть и другие способы профилактики. Слышите пульсацию динамиков? Раньше так глушили вражеские радиостанции. Теперь так глушат собственные мысли. Не зря же говаривал царь-мученик или кто-то из его приближённых: «Идеи надлежит давить и тщательнейшим образом вычёсывать».
Охранять границы рассудка Ефрему Нехорошеву было поздно. Для постижения сути бытия природа отпустила человеку довольно малый срок, и она права, поскольку жить дальше вряд ли кому захочется. Суть бытия старый колдун постиг сызмальства и с тех самых пор, как выражаются медики, жил в минус, на одном спиртном, принимая его взамен обезболивающего.
В последнее время, правда, отпустило чуток. Не было счастья — несчастье помогло. Год назад Ефрема угораздило взять воспитанника, хотя не раз зарекался наученный горьким опытом: будя! Никаких питомцев. Из этого, впрочем, не следует, что старый чародей был плохим педагогом. Напротив! Это был настолько талантливый педагог, что послушные ученики не пробуждали в нём интереса. Алмаз, сами знаете, гранится алмазом, а Ефрему как назло попадался слишком податливый человеческий материал. Ловили с трепетом каждое слово, не прекословили ни в чём, велишь им в окошко сигануть с пятого этажа — за честь почтут. Но этот… Сомневался во всём, даже в сомнениях наставника. Чуть до кулаков не доходило. Много он Ефрему крови попортил, пока не допрыгался окончательно. Нет, не умер — ушёл в политику, но тут, сами понимаете, разница невелика: был человек — нет человека.
Теперь же, лишившись необходимости парировать неуклюжие выпады юного задиры, разрушать вздорные аргументы и пресекать наивные попытки приписать бытию хотя бы видимость смысла, старый колдун остался один на один со своей правотой. Выход из подобной ситуации очевиден: свернуть пробку и принять первые сто двадцать капель, но даже в этой малости Ефрему, как видим, было отказано.
В прихожей послышался протяжный мелодичный скрип дверных петель.
— Это здесь, что ли, можно рекламу в астрале разместить? — прямо, без экивоков спросил чей-то на редкость мерзкий голос.