Эдельвейсы для Евы
Шрифт:
Нет, ей виделся совсем другой город, тот польский Львов, что был городом ее детства. После таких снов она, проснувшись, всегда еще подолгу лежала в постели и вспоминала мощенные булыжником улочки, маленькие кофейни, где так вкусно пахло свежевыпеченной сдобой, фонари, желтевшие в ночи, как маячки, строгие костелы с неизменными букетиками на ограде, чумазых трубочистов со щетками, воркующих на крышах голубей, молочников, развозящих по домам молоко, девочек в белых платьицах для первого причастия, напоминающих маленьких ангелочков, обворожительных старушек в шляпках прошлого (а теперь уже позапрошлого!) столетия, старинные брамы [4]
4
Брама – арка, подъезд в Польше и на Западной Украине.
– Проше пани, «Фллькишер беобахтер» и «Дер Ангрифф». – Звякнули монетки, и мужская рука в черной кожаной перчатке потянулась за газетами. Перед ее киоском стоял немецкий офицер. Это ее, конечно, не удивило. Чему удивляться: идет война, в городе немцы. Удивило другое – офицер обращался к ней на польском языке. И улыбался так хорошо. Другие офицеры просто бросают рейхсмарки и чеканят: «Дойче альгемайне цайтунг» или «Франкфуртер цайтунг». По всему было видно, что офицер, кроме этой фразы – проше пани, – по-польски больше ничего не знает.
«Вот чудак, – улыбнулась она. – Специально, похоже, выучил». И это было приятно. Лица она его тогда, конечно, не рассмотрела, да и не пыталась это сделать. Не пристало юной паненке разглядывать незнакомых молодых мужчин. Да еще немцев.
Офицер пришел за газетами на следующий день, потом еще и еще. И тогда она все-таки увидела, что глаза у него карие и добрые и что улыбка мягкая-мягкая, а губы – потрескавшиеся. И что на пальце левой руки – перстень с замысловатым вензелем. Купив газеты, офицер никогда сразу не отходил, а стоял у киоска, перелистывая сначала одну, потом другую. Это не всегда было удобно: зимний ветер переворачивал газетные листы, и они с шумом трепетали своими бумажными крыльями, норовя вырваться из рук.
Но в какой-то день офицер не появился, не сказал свое «проше пани». И назавтра не пришел. И на послезавтра… Не то чтобы ее это огорчило, совсем нет. Но сказать, что она вообще не заметила его отсутствия, тоже было нельзя – это оказалось бы неправдой.
Однажды в марте, поздним вечером, перед самым закрытием киоска, она услышала в окошке знакомый голос:
– Проше пани…
Она не сразу его узнала – он был не в привычной для нее форме, а в элегантном темно-синем плаще. На голове – велюровая шляпа: такие стоят немалых денег.
– Извините, господин офицер, но ваши «Фллькишер беобахтер» и «Дер Ангрифф» уже закончились. Вы пришли сегодня слишком поздно, – эти слова были произнесены ею на прекрасном немецком языке.
– Вы говорите по-немецки? – От удивления у молодого офицера брови поползли вверх.
– И говорю, –
– Наверное, у вас был хороший учитель, – офицер был явно рад возможности просто и легко пообщаться с миловидной паненкой.
– Мой папа был немцем.
– Он погиб? – осторожно спросил собеседник.
– Нет, не погиб… Сердечный приступ. Хотя кто знает, если бы не война…
– Примите мои соболезнования.
Они помолчали.
– Так вы с мамой живете? – Офицер в велюровой шляпе явно не торопился уходить.
– С мамой.
– И когда закроете свой киоск, пойдете, наверное, домой, к маме?
– Разумеется.
Подошли последние покупатели, пожилая семейная пара, долго выбирали открытки с видами города. И все это время офицер не уходил, стоял рядом.
«Почему он не уходит? – стала волноваться она. – Чего ждет?»
Любители видов отыскали, наконец, то, что понравилось им обоим, и заспешили дальше.
– Разве вам не пора закрывать киоск? – спросил офицер, видя, что девушка продолжает сидеть на месте. – Скоро комендантский час. Вы ведь не собираетесь здесь ночевать?
– Да-да, сейчас наведу здесь порядок, – она принялась перекладывать с места на место свой нехитрый товар, – и пойду.
Офицер улыбнулся и сказал:
– Вы не бойтесь меня, я не злоумышленник, нападать на вас не стану, я просто хочу проводить вас домой. Можно?
Она не нашлась, что ответить, только вспыхнула до корней волос.
Во-первых, еще никто никогда не провожал паненку Барбару домой, хотя ей уже исполнилось семнадцать лет.
А во-вторых…
Господи, как же ей не хотелось выходить из своего киоска, из этой скорлупы, из этой ее маленькой крепости! Но вот порядок наведен, потом наведен еще раз, а симпатичный офицер все не уходит. Вот наброшено легкое пальтишко, вот выключен свет, заперт с легким щелчком замок… Пути к отступлению нет. Первые шаги навстречу нежданному кавалеру были самыми трудными. Девушка выжидающе взглянула в лицо офицера, сразу же углядела появившуюся в его глазах растерянность и зло улыбнулась.
Она была гордой, очень гордой, юная паненка Барбара.
– Может, господину офицеру надо спешить, и он думает, что со мной это будет не так-то легко?
– Нет-нет! – затряс головой кареглазый. – Я никуда не спешу.
– А я спешу! – почти выкрикнула она и припустила с места в карьер.
Барбара была хороша той красотой, которая присуща всем молоденьким девушкам: глаза блестят, кожа светится изнутри, губки удивительно пухлы и розовы. Прекрасны были русые волнистые волосы – словно по ним прошлась легкая морская рябь. Ее очень украшала улыбка – можно было и не быть обладателем красивых волнистых волос, бездонных серых, почти прозрачных глаз, нежной кожи и розовых губ, имея такую улыбку. Но бог был щедр и подарил ей все сразу.
А подарив, он, наверное, подумал, что немножко переборщил. А может, за такой красотой это просто не бросилось ему в глаза…
Паненка по имени Барбара Шмидт была хромоножкой. А что может быть тяжелей для девушки, особенно когда ей семнадцать?
В девять лет маленькая Бася каталась на лыжах и, лихо съезжая с крутой горки, неловко упала и сломала ногу. Перелом получился, как сокрушенно повторял усатый здоровяк фельдшер, поганый, кости срослись плохо. С тех пор у девушки одна нога стала чуть короче другой, а в ненастную погоду суставы каждый раз ныли, точно у старушки.