Эдем
Шрифт:
— А это были вы? Вы выгоняли овец пастись на ее территории?
Прежде чем ответить, он берет паузу.
— Исландской овце никто не начальник. У нее своя воля.
Глянув на клеймо, он подтверждает, что овцы действительно его.
— Тут немного овечьего помета, а для почвы нет лучшего удобрения. Так что вам не придется выпрашивать у меня навоз.
Он подзывает собаку.
— Она в последнее время покашливает, — поясняет мой сосед и заводит квадроцикл.
Тонюсенькие, хрупкие саженцы, еще не успевшие прижиться, пробиваются среди камней, и мне становится ясно, что, если я хочу вырастить лес, мне придется обнести участок изгородью. Иначе соседские овцы обглодают все деревца, стоит
Закончив с высадкой саженцев, я, не снимая куртки, устраиваюсь на диване, обитом зеленым плюшем, вытягиваю руки по швам и вслушиваюсь в рокот реки. Вспоминаю, как в разговоре о журчании ручьев в контексте поэзии Аульвюр изрек, что если ледниковая река и течет в чьих-то венах, то это вены того, кто в ней утонул.
После зимней спячки пробуждаются к жизни мухи, что наводит меня на мысль о теориях, согласно которым звонкие звуки языка коренятся в жужжании мух. Ну а поскольку пути мышления неисповедимы, в памяти всплывает, что редактор звонила снова и предупредила, что поэт пересмотрел свое решение насчет названия и теперь подумывает озаглавить книгу «Наваждение».
— Это, безусловно, лейтмотив книги. Любовь молодого мужчины к женщине в годах, — сказала Тюра.
— Ей тридцать восемь лет, — парировала я.
— А ему двадцать два. Разница — шестнадцать лет, так что женщина вполне себе в годах, — заметила редактор.
Я промолчала, но подумала, что одевался он самостоятельно и умел склонять слово kyr «корова».
kyr — корова
ku — корову
ku — корове
kyr — коровы
Я знаю о далеких солнцах
Проснувшись на зеленом плюшевом диване, обнаруживаю, что уже темно. Встав, подхожу к окну и смотрю, как во мгле отливает стальным блеском черная гора, а луна, которая кажется на удивление близкой, чуть ли не касается ее вершины. В отличие от других планет, например Сатурна, у которого шестьдесят две луны, Землю сопровождает лишь одна, и в это мгновение множество других людей смотрит на ту же самую луну из множества других окон.
Взяв телефон, вижу, что сейчас за полночь, семь минут первого, — я проспала шесть часов. Возвращаться в Рейкьявик уже поздно, поэтому я снимаю кроссовки, снова устраиваюсь на диване и накрываюсь курткой. Соседняя ферма прячется за холмом, так что, как и намекал риелтор, занавески мне, по сути, не нужны. А вот луну в окно прекрасно видно, что наводит меня на мысль о заметке, на которую я случайно наткнулась в газете, о таинственном квадрате, который обнаружил на горизонте Луны, но не смог опознать китайский луноход. Мое любопытство вызвал не столько квадрат как таковой, сколько представление о китайском луноходе, бороздящем поверхность Луны в тот самый момент, когда я читала эту новость.
Когда я просыпаюсь вновь, стало светло. Я понимаю, что проспала полсуток, и пару мгновений неподвижно лежу на диване, размышляя, что надо бы установить в доме обогреватель. Хокун сказал, что даст мне контакты одного человека, который мог бы подъехать, чтобы взглянуть на дом и оценить, что требует ремонта в первую очередь. Выдвинув ящик своей конторки, он там немного порылся и протянул мне визитку с номером телефона.
На обратном пути передо мной на грунтовке возникает несколько куропаток, все еще белых, несмотря на отсутствие снега. Мне вспоминаются инсинуации Аульвюра в адрес его сестры Сары: мол, какие она только не выдвигала сумасбродные идеи, пока там жила, лишь бы только его позлить. В частности, он говорил о ее бзике расстелить возле дома белое покрывало, где куропатки могли бы укрыться
Я не всегда помню сюжет книг, которые вычитываю, но иногда в голове остаются предложения или фразы и даже отдельные слова. Я еду через горный перевал, и в памяти внезапно всплывают два слова из рукописи, что я правила несколько месяцев назад: солнце покраснело. Вообще-то, это было три слова: И солнце покраснело, и они привлекли мое внимание, поскольку диссонировали с языковой матрицей книги и, кроме того, стояли обособленно, в конце главы, безо всякой привязки к тому, что описывалось раньше. И солнце покраснело.
Семьдесят три тысячи триста видов деревьев
Когда у меня нет лекций и не нужно вычитывать рукописи, я рассматриваю фото деревьев в интернете. Оказывается, существует семьдесят три тысячи триста видов этих растений. Я разглядываю изображения деревьев с высокими стройными стволами, которые вытягиваются на десятки метров вверх, так что и неба между стволами не разглядишь; рассматриваю деревья с мощными стволами и пышными кронами, деревья, что стоят поодиночке и группами. Собираю информацию о тех видах, что пускают корни достаточно глубоко, чтобы противостоять ветрам, и обнаруживаю, в частности, любопытное дерево, называемое зонтичным. Своей формой оно напоминает раскрытый парашют, что спускается на планету Земля, но корни у него слишком непрочные, чтобы прижиться в этих широтах.
Целый вечер у меня уходит на то, чтобы составить список ветроустойчивых деревьев, теоретически способных существовать в моем угодье, и еще один список деревьев, которые, возможно, смогут прижиться на участке, когда температура земли поднимется примерно на два градуса. Как отмечал Хлинюр, корни у них должны быть глубокими, чтобы противостоять происходящим все чаще бурям. Закончив со списками, достаю из книжного шкафа переводной роман и читаю о поезде, который мчится через банановые плантации, вытянувшиеся насколько хватает глаз. На предложении времени было одиннадцать, и предстояла самая жаркая часть дня я делаю перерыв и задумываюсь, почему слово bjugaldin — «арковидный фрукт» — не прижилось в языке, уступив другому: банан. Потом я размышляю о том, что банановое дерево вовсе и не дерево, а цветущее растение, каждый цветок которого превращается в банан. Когда их собирают, растение вянет, но корень живет дальше, почти как у ревеня.
Утром, когда я стояла в кассу в супермаркете, позвонила редактор и уведомила, что поэту разонравилось «Наваждение» и он подумывает назвать книгу «И слово превратилось в плоть».
«Радио Апокалипсис», здравствуйте
Я еду на встречу с человеком, которого мне порекомендовал Хокун насчет ремонта в доме.
Когда я оказываюсь на площадке перед домом, мужчина уже там и разглядывает его снаружи. Как бы между делом он здоровается и что-то записывает себе в блокнот. Я следую за ним, пока он обходит дом вокруг, просовывая перочинный нож в оконные рамы и постукивая по стенам. Это занимает довольно много времени. Я поворачиваю ключ в замке, и он проскальзывает в дом передо мной. Вот, мол, несущая стена, а это не несущая; меряет шагами пол, подсчитывая их, затем извлекает метр и измеряет высоту потолка. Открыв слуховое окно и высунувшись наружу, он проверяет состояние крыши, а затем продолжает осмотр и вновь спускается на нижний этаж. Его заключение сводится к следующему: