Единорог
Шрифт:
— Валера!
— Ты, знаешь, не подходи к телефону, если я опять буду звонить. Я ведь буду.
Я засмеялась.
— Ладно.
— Я завтра зайду?
— Заходи.
— Пока.
На этом наш разговор и закончился.
Любовь — странная штука. Ведь мы и правда не знаем друг друга. Хотя, проживи мы всю жизнь рядом, лучше мы все равно друг друга не узнаем. Мы слишком разные, Господи, слишком разные. Как это у Пушкина: лед и пламень?
Только к любви это не имеет никакого отношения. Мы сами по себе, а она сама по себе. И это так странно. Какие уж тут Нинианы и маги, вот подлинное чудо, равного которому нет в этом мире. Разве я думала, что однажды кто-то скажет мне
Я никогда не думала, что это случиться со мной, что кто-то однажды скажет: я люблю тебя. Пример моих родителей давно убедил меня в том, что любовь, истинная любовь — это падучая звезда, что это чудо, которого должно жаждать и алкать, но нель-зя ни купить, ни вымолить у судьбы. И могла ли я думать, что эта звезда падет прямо мне на голову? Да еще не только на мою, которая, чего уж греха таить, никогда не от-личалась здравомыслием, но и на голову другого, совершенно постороннего и в выс-шей степени от мира сего человека. Это же истинное чудо — чтобы двое, вот так, вдруг полюбили друг друга. Как это, интересно, называется у Амура — выстрел дуплетом? Как это у Борхеса?
…Часы, отстукивающие память.
Король под занесенным топором.
Несчетный прах давно погибших воинств.
Трель соловья над датскою землей.
Самоубийца в зеркале. Колода
Крапленая. Несытый блеск монет.
Преображенья облака над степью.
Причудливый узор калейдоскопа.
Любая мука. Каждая слезинка.
Как все с необходимостью сошлось,
Чтоб в этот миг скрестились наши руки.
Н-да. Действительно, как много должно быть причин, как много случайностей, в какое-то время произошедших, необходимы были для нашей встречи.
И ужасно думать — если бы ИХ не убили, я бы его не встретила. Я бы на день рождения к Саше не пошла бы, мы подружились уже после ИХ смерти. Ужасно так ду-мать….
Я всегда знала, что дурацкой семейной жизни, дурацкого брака, в который всту-пают по вожделению или в угаре юношеской любви, со мной никогда не случиться. Не то чтобы я не способна на пошлость, с меня станется. Но передо мной вечно будут мои родители, их странная, высокая, невероятная любовь, любовь — святыня, любовь — как храм. Потому-то и не было у меня семьи, потому я и не знаю, что такое семья, любовь и семейная жизнь несовместимы. Не были они мне настоящими родителями, потому что они всегда были отдельно от меня, всегда они были — вдвоем, маг и его Ниниана. А я, плод не любви душ, а любви тел, нечаянное последствие высокой страсти, я была от-дельно. Они искренне пытались любить меня, но любить они могли только друг друга.
Именно они повинны в том, что я не приемлю обыденность. И, наверное, в том, что я не люблю людей. Люди в большинстве своем кажутся мне пустыми и скучными. По сравнению с НИМИ, с моими родителями.
Но как это могло случиться со мной, как он мог сказать, что любит меня?! Как он может меня любить, если у него были женщины и старше и, наверное, красивее ме-ня, если он прошел сквозь смерть и ложь жизни? Как он может любить меня, несмыш-леную девчонку, дочь
Как у Бальмонта:
Ты с нами, здесь, ты светишься — вот тут.
Но между нами — бездны вековые.
Как это все странно и страшно! Просто так встретились двое. Я думала так бы-вает лишь в книгах, ведь я знаю, если уж влюбляются, то в кого-то из своего окруже-ния. Я ведь никогда не пойму Валеру.
Мне кажется, в его глазах я вижу мироздание. То самое мировое здание, которое воздвиг некогда никому неизвестный строитель. Мне кажется, что этот строитель был похож на Валеру.
А ведь много нас таких, как я, запутавшихся в собственных умствованиях! Раньше, мне кажется, больше было таких, как Валера. Раньше каждый человек жил в реальности. Я слишком много говорю, слишком много думаю, слишком много пишу. Это ведь не жизнь, хотя до сих пор меня такая жизнь вполне устраивала. А взглянув в его глаза, я ощутила стыд. Впервые я по-настоящему устыдилась себя, своей жизни, не застрагивающей реальности, а скользящей поверх, как утка планирует над поверхно-стью воды, но не садится.
Через полчаса он позвонил еще.
— Привет, — говорит, — это я.
— Валерка!
— Я ненормальный, я знаю, — быстро сказал он.
— Валер, что-то случилось?
— Нет, ничего. Я же говорю, ненормальный. А что ты делаешь?
— Я о тебе думаю.
— Лер, ты, что, только этим и занимаешься?
— Почти, — сказала я.
— Я, похоже, с ума сошел. Ты уверена, что у меня не глюки?
— В смысле, что я — не глюк?
— Угу.
— Я не знаю, — сказала я, — Может, я и глюк.
— Ясненько. Не у меня одного проблемы, — он засмеялся, — Я-то постоянно прове-ряю: глюки, не глюки. У меня было когда-то, да и вообще долго ли…. С катушек, зна-ешь, как слетают. Глазом моргнуть не успеешь, как уже в психушке.
— Да, — сказала я.
— А что, знакомые проблемы?
— С ума я еще не сходила, если ты это имеешь в виду.
— Ясно, — сказал он сухо.
— Ты, наверное, не поймешь, — сказала я робко, — Иногда…. Иногда я просто не знаю, наяву со мной что-то происходит или просто кажется. Или я могу что-нибудь на-придумывать, а потом понять не могу, было это или не было.
— Лер, а ты уверена, что я настоящий?
— Тебя я не смогла бы выдумать при всем желании.
— Что, слишком примитивный?
— Наоборот, слишком сложный. Для меня.
Он хмыкнул.
— Чего во мне сложного? Я наоборот думал, я для тебя такой примитив. У тебя все-таки высшее образование будет.
— Высшее образование здесь ни при чем.
— Ну да, не при чем, — сказал он безапелляционно и слегка агрессивно.
— Валер, образование здесь ни при чем. Я, между прочим, жизни не видела, я всю жизнь у родителей под крылышком.
— Ты еще молодая. Все впереди.
— Ты-то чем занимался в девятнадцать лет?
— Я-то? Да…
— Вот так.
— Это не важно, Лер. Все ведь по-разному жизнь начинают. У тебя все еще будет, Лер.
— Порадовал, — сказала я.
— а это не страшно. И знаешь, почему? А я теперь всегда буду рядом.
Я сидела с закрытыми глазами.
— Лер, что ты молчишь? Лера! Ты не обижайся на меня.
— Я не обижаюсь.
— Я не дам тебе себя отшить, — сказал он вдруг, — Ты теперь от меня не отдела-ешься, Лерка. Все, хана.