Единорог
Шрифт:
Воскресенье.
Из дневника Валерии Щукиной. Воскресенье, 2 декабря.
Утро морозное, зимнее, странное. Деревья все покрыты инеем, каждая веточка, стоят тихонько, не шевелясь, словно сделанные из сахара украшения на торт. Небо яс-ное, молочное, голубоватое с отливом в серину, и на востоке еще видны легкие разводы розового цвета. И меж сахарных деревьев встает небольшой сияющий оранжевый шар.
Дым из дальней трубы поднимается прямо вверх и вбок, снизу дым синий, ввер-ху розовый с синим отсветом. Чем ярче солнце, тем темнее синеют деревья, уже не са-харные, а словно
Мороз. Воздух замерз. Стремительно пролетает в розово-голубом небе малень-кая птица. На балкон сел голубь, напушенный, необычайной коричнево-белой окраски. Вот тушка так тушка. Он сидел, пушась все больше и больше, а потом мимо пролетел другой голубь, сизый, и этот, коричневый, встрепенулся и полетел за тем. На деревьях сидят вороны, серые с черным, спокойные как будды. Сидят себе и сидят, не шелох-нуться, и глаза у них острые и блестящие, как кинжалы из гематита.
Мороз. Мороз, черт бы его подрал.
Проснулась я сегодня поздно. Я долго лежала, повернувшись на бок, и смотрела на светлую комнату и на иней, затянувший низ окна. Сладкое это было пробуждение, тихое, долго-ленивое.
Валера, — думала я. Валера. Вот о чем я думала, долго-долго, бесконечно — про-сто лежала и думала. Была уже половина десятого, до трех не так уж и долго. А потом я вдруг забеспокоилась. Куда он меня поведет? А если ему приспичит прихвастнуть своими деньгами, и он потащит меня в дорогой ресторан? Мне ведь даже надеть нече-го. Разве что в маминых вещах что-нибудь поискать. Господи, и косметики у меня со-всем нет, помада и та кончилась, а купить — для меня дело долго-трудное. Собралась на свидание, называется.
Как странно, как безумно странно. Будто это первое в моей жизни свидание — на первом я и вполовину так не волновалась.
После завтрака я решила сходить в магазин. Во-первых, было уже далеко не ра-нее утро, а во-вторых, у меня хлеб кончился, и молоко было на исходе, и много еще всяких глупостей надо было купить, вроде гречки, муки и сахара.
В шубе я похожа на мишку и двигаюсь соответственно. К тому же я столько на-купила, что тащилась еле-еле. Да и скользко сегодня просто до ужаса. Я шла меж двух домов, и вдруг из-за угла вылетел пустой грузовик. Поравнявшись со мной, он резко вильнул в мою сторону. Я шарахнулась. Один из моих пакетов упал. Грузовик проехал очень близко, почти задел мое лицо. Ноги у меня дрожали. Мука и сахар рассыпались по обледеневшему снегу.
Я побежала домой со всех ног, благо, уже недалеко было. Я и не подумала о том, что должна была умереть, я просто испугалась — мгновенным испугом. Так бывает, ко-гда уронишь чашку, и она разлетится на тысячу осколков. До меня только в подъезде дошло, что это не случайность, что меня хотели убить — убить!
Я ворвалась в квартиру, охваченная уже не испугом, а безумной злостью. Мне вдруг пришло в голову, что от папы хотели чего-то конкретного, что-то хранилось у него, вещь или документ. Масонская какая-то дрянь, и она все еще в квартире, я увере-на.
Господи, не собираюсь же я умирать из-за чертовых масонских игрищ, пусть
В общем, я вернулась домой и стала искать. В папином кабинете я почти не бы-ваю, так, убираюсь, да и то раз в месяц. Я никогда не любила бывать здесь. Я думаю порой, будь у меня пьющий отец-слесарь и замученная мать-уборщица, я в детстве бы-ла бы гораздо счастливее. Я любила, конечно, своих родителей, но отстраненной любо-вью. Я всегда была далеко от них, слишком далеко — словно на другом конце вселен-ной.
И будь они алкоголиками, их бы не убили.
И я никогда не любила папин кабинет, мрачную комнату, где в одном углу ре-торты и колбы, а в другом — средневековые манускрипты и чучело совы на шкафу. Я не люблю чучел, мне их до ужаса жалко.
В кабинете оказалось душно и пыльно. Я влезла на стол возле подоконника и открыла форточку, и морозный ароматный воздух хлынул в комнату. В кабинете я ла-зила часа два.
А потом кто-то позвонил в дверь, и я пошла открывать.
Это оказался Валера, хотя не было еще и двенадцати. Без шапки, короткой чер-ной дубленке, похожей на куртку, голова опущена.
— Я рано, да?
— Заходи, — сказала я шепотом.
Мне вдруг показалось, что нечто очень хрупкое, словно чаша хрустальная, кача-ется на краю и может упасть и разбиться. Валера, наконец, посмотрел на меня. Худое лицо, бледное, выступающие скулы, узкая челюсть. Большие, слегка раскосые, совсем бесцветные глаза. Боже, до чего же он странный!
В коридорном полумраке он не походил на человека ни капельки. А потом за-шел — обычный парень, худой и невзрачный.
— Я слишком рано пришел, ты извини.
— Ничего, — сказала я растерянно, — Куда ты хочешь пойти?
— Если честно, то никуда.
Я этого, в общем-то, ждала. Никакого оживления в нем не было.
— Вид у тебя усталый, — сказала я.
Он дернул плечом.
— Я так и не спал сегодня, Лер.
— Ты бы позвонил, сказал бы, что все отменяется.
— Ты меня чаем не напоишь?
Тонко-острое, совсем детское лицо и глаза такие просительно-лисьи. Странный он все-таки, просто внешне даже странный. Мне вдруг пришло в голову, что он похож немного на какого-то актера. Не знаю его фамилии, знаю только, что снимался в филь-ме "Поле битвы — Земля", ну, в том самом, по Хаббарду, где еще Траволта снимался. Там этот актер играл землянина, который всех освободил и спас. Валерка чем-то похож на него. Такой же страшненький, да, Лер, будем смотреть правде в глаза? Траволта в фильме все звал его крысенышем. И правда, было похож, лицо у него остренькое, как крысиная мордочка, и страшно молодое. Типаж у Валерки точно такой же, ей-богу!
Сказать это ему не вздумай, Лера.
В общем, мы пошли на кухню. Я поставила турку, причем Валерка страшно ею заинтересовался.
— Что это такое? — говорит.
— Турка, — сказала я честно, потом подумала и прибавила, — Ну, штука такая для чая, туркэ называется. Ее папа из Ленинграда привез.
— А варенье у тебя есть?
— Есть, — сказала я.
Варенья у меня, и правда, полно. Хотя с маминой смерти уже прошел год. Сама я его варить не умею, да и не ем. И вот оно стоит, стоит, и не знаешь, куда от него деть-ся.