Единорог
Шрифт:
Я достала из холодильника трехлитровую банку «лунного» варенья. Абрикосы, лимон и груши, тягуче-прозрачная жидкость, в которой, словно мухи в янтаре, увязают кусочки фруктов. Мама умела превратить обыденность в поэзию, что и говорить. Мир вокруг нее становился волшебным, хотя она не прилагала к этому никаких усилий. Иногда мне кажется, что она даже и не подозревала о своей исключительности, она просто жила и искренне думала, что она живет как все. Заурядная домохозяйка. Лучше бы она действительно была заурядной домохозяйкой! Лучше бы они оба были зауряд-ными.
Турка закипела, я залила воду
Он расстегнул пиджак и сидел, облокотившись локтями на стол. В профиль он казался совсем усталым. И тихим, как ребенок.
— Сейчас, — сказала я, водружая банку на стол, — где-то у меня была вазочка для варенья.
— Да ладно. Из банки вкуснее.
— Ты действительно так думаешь? Ну, ладно…. Сейчас я ее открою. Вот блин!
— Дай сюда.
Я отдала ему банку и стала разливать чай. Расставила на столе чашки, ложки, печенье, масло и хлеб.
— Ты есть хочешь? Валер? Может, тебе разогреть что-нибудь?
Он помотал головой.
Мы пили чай в молчании. Я не знала, что сказать, что вообще можно сказать, когда я вся и трепет, и страх, и ласка. За окном слышен был шум проезжающих машин, и трамваи скакали мимо, как тяжело нагруженные лошади. Словами не объяснить того, что я чувствую, когда смотрю на Валеру. Он напоминает мне "Святого Себастьяна" Рильке. Вот это:
Будто лежа он стоит, высок,
Мощной волею уравновешен,
Словно мать кормящая нездешен,
И в себе замкнувшись, как венок.
Стрелы же охотятся за ним,
И концами мелкой дрожью бьются,
Словно вспять из этих бедер рвутся.
Он стоит — улыбчив, нераним.
Лишь на миг в его глазах тоска
Болью обозначилась слегка,
Чтоб он смог презрительней и резче
Выдворить из каждого зрачка
Осквернителя прекрасной вещи.
Кожа у него тонкая и натянута так туго, словно на барабане. Ни малейшей мор-щинки, даже в углах глаз.
— Я сто лет не ел варенья. А уж такого вообще не ел. Это ты варила?
— Мама.
— Ясно, — пробормотал он.
— Валер, ты, по-моему, засыпаешь.
— Угу. Я пойду сейчас, а то и правда у тебя засну.
— Ты на машине?
— Да.
— Ты врежешься сейчас куда-нибудь. У тебя же глаза слипаются. Может, ты по-спишь немного, потом пойдешь?
— А можно? Я на диване полчасика полежу…. Лер, ты чудо.
Он лег в большой комнате. Я принесла ему подушку, одеяло, задернула шторы и ушла в папин кабинет — продолжать раскопки. Валерка заснул сразу же.
В письменном столе я нашла толстую тетрадь в синей обложке. Мелко-жемчужным подчерком исписаны были страницы, меж ними встречались, то сухой лист, то цветок, иногда вложены были рисунки или фотографии. С неожиданным чув-ством я узнала свои детские каракули в пожелтевших листах.
Не сразу я поняла, что это был мамин дневник. Ведь я даже не знаю ее подчерка,
Это большая фотография в металлической рамке; бледная гибкая женщина взи-рала с нее на меня смутными глазами. Белые волосы ртутной волной струились по ее плечам. Лицо ее узко, тонко, невозможно. Лицо Джоконды — у нее почти нет бровей, зато ресницы густые и длинные, белые ресницы, и кажется, будто на них лег иней. В описании это звучит странно, но она действительно была невозможно красива. Может быть, потому, что ее красота не была канонической, обычной, многократно встречаю-щейся красотой. Она была за гранью красоты и уродства, она походила на ртуть, на лунный свет, на отблеск воды: гибкая, струящаяся, смугло-бледная, с белоснежной волной волос, с огромными миндалевидными глазами, где белок отливал сериной, а ра-дужка была светлее белка. В ней было что-то от негатива, какая-то обратимость цветов. Ее звали Инна. По паспорту. Инна Владимировна Щукина, в девичестве Чурикова. Па-па звал ее Нинианой, и меня всегда удивляло, почему именно Инна. Не Нина, не Анна. Ниниана.
Мне казалось, она никогда меня не любила. А теперь на этих страницах тут и там я встречала записи о том, как я впервые заговорила, как у меня резался первый зуб. Но что-то странное есть в этих записях, и я не пойму, любила ли она меня в самом деле или просто наблюдала за мной, словно за неведомым зверьком.
Какой у нее подчерк, как ровно и тонко ложатся буквы на обычный тетрадный лист!
Мои фотографии. Папины фотографии. Здесь она называла его — "мой повели-тель". И еще — «маг». Ни разу по имени. Меня она здесь называла «девочкой». Она не любила мое имя. Пока она была жива, она звала меня Вивой. Я была для нее — Вива, Вивина. А папа сердился.
Это он назвал меня Валерией. Для него я была — Валерка. "Валерка, иди сюда". "Валерка, пойдем гулять". Как мальчик. Как мой Валера.
Я помню, однажды, совершенно случайно, я услышала, как они ссорятся, и папа вдруг сказал ей в сердцах: "Я назвал ее Валерией, чтобы ты не назвала ее Вивианой. У нее и так есть немало шансов погубить своего Мерлина". Вот так. Это ведь не шутка была, не метафора. Папа всегда говорил, что имя Вивиана приносит несчастье. Окру-жающим приносит несчастье….
С самого раннего детства я поняла, что есть множество человеческих миров, ко-торые практически не пересекаются. И люди одного мира часто даже не подозревают о существовании другого. Мой отец был масоном. Настоящим масоном. И его отец был масоном. И наша родня в Англии, они тоже все масоны. Но здесь, в нашем городе, если кто и слышал о масонах, то только если читал "Войну и мир". А папа, к тому же, к рус-ским масонам не имел никакого отношения, он был членом Ордена чертополоха, ста-рейшего из британских орденов. Бывают среди масонов такие люди, которые не обяза-ны являться на заседания и вообще могут жить где угодно, и занимаются эти люди "хранением и преумножением знаний", а на самом деле разрабатывают сценарий раз-вития человечества. И человечество покорно катиться по придуманному сценарию.