Единорог
Шрифт:
— Как вас зовут?
Мужчина посмотрел на меня поверх банки. Мне вспомнилось, что я уже сравни-вала его глаза с глазами плюшевой игрушки.
— Меня зовут Асмодей, — сказал он, — Несомненно, вы уже раньше слышали это имя. Впрочем, возможно, и не слышали, в таком случае я позволил бы себе посетовать на однобокость вашего образования.
Я откинулась на стуле и посмотрела на мужчину, вертя в руках ложечку.
— Асмодей, — сказала я, — это некий бес, насколько я помню, из еврейских легенд. Что-то там, связанное с Товией, и еще с Соломоном. По-моему,
— Увы, это так.
— Так вы еврей?
— Я, — сказал он, впервые на моей памяти улыбнувшись, — Асмодей, се мое имя и сущность, и никем иным, кроме Асмодея, я не являюсь и являться не могу. В смысле бытия, а не в смысле явления как принятия иного облика. Хотя не могу не согласиться с тем, что из слов еврей и Асмодей получается не слишком хорошая, но все же рифма.
— Ладно, — сказала я, — хорошо, Асмодей. У меня есть знакомый, который называ-ет себя Волком. Серьезный такой человек, журналист, организатор Лиги начинающих журналистов, с подростками работает. А другой, не менее серьезный мужчина, носил когда-то имя Прошу Прощения. Индейцем он при этом не был. С этой точки зрения вы можете называть себя как угодно, хоть Илуватаром, вреда от этого не будет.
— Вы затронули интересную проблему, — сказал он, — А если бы я назвал себя, к примеру, Христом или, скажем, Кришной?
— С этим сложнее, — сказала я.
Наша беседа стала принимать какой-то абсурдный оттенок. Но я этому не удив-лялась, не удивлялась тому, что сидим и треплемся то ли о мифологии, то ли об именах, а ведь совсем недавно я считала его своим преследователем и вся горела праведным негодованием. И куда что делось? Похоже, я так и не пробудилась, хотя мой зеленый туман исчез. Дело было, наверное, вовсе и не в зеленом тумане, я просто спала наяву, и зеленый туман был здесь не при чем — ну, прокружил и исчез, с кем не бывает.
Асмодей продолжал:
— То есть, чем известнее имя, тем меньше шансов носить его и не производить вреда?
— Что-то в этом роде.
— Ведь Илуватар — это, в общем-то, тоже бог, и, в отличие от того же Христа, бог-создатель. Кстати, вы что же, Валерия, увлекаетесь Толкиеном?
— Упаси боже, — сказала я совершенно серьезно, — Но я его читала.
Будто в чем-то плохом признавалась.
— Не каждый, кто читал Толкиена, может с ходу вспомнить, кто таков был Илу-ватар.
— А вы? — сказала я, — Вы, часом, не толкиенист? Для средневекового беса это, знаете, все-таки слишком.
Он усмехнулся и покачал головой.
— Знаете, — сказала я, — я где-то читала, что всякий культурный человек должен прочитать Толкиена.
— Оправдываетесь?
— Наверное, — сказала я, — Мне нравится Толкиен. Просто как писатель. Знаете, из всех, кто писал фэнтэзи, он был единственным, кто писал не фэнтэзи, а именно сказа-ние. Сказку, легенду, но вовсе не фэнтэзи. А я люблю сказания. И еще, каюсь, мне нра-вятся толкиенистские анекдоты. Хотя большинство из них сочиняются по принципу: "не смешно, зато про войну". Могу даже вам рассказать парочку.
— Расскажите, —
— А вы фактуру-то знаете? — сказала я, — А то непонятно будет. Ладно, рассказы-ваю. Ползут девять червяков мимо Изенгарда. Один, с золотой короной на голове, го-ворит: "Что, ребята, до Сарумана докопаемся?". А другой в ответ: "Молчи, Ангмар-ский. До Гэндальфа уже докопались".
— Смешно, — сказал Асмодей, но даже не улыбнулся.
— Ничего вам не смешно. Вы сказали, что вас заинтересовала создавшаяся вокруг меня ситуация.
— Да, я это говорил.
— Не означает ли это, что вы ориентируетесь в этой самой ситуации?
— Знаете, Валерия, — сказал он после некоторого молчания, — ваши чувства мне понятны, но они неприятны мне с эстетической точки зрения. Вы словно хотите загля-нуть в конец книги.
— Нет, это не книга! Это моя жизнь. Это моя жизнь, слышите?
— Мне кажется, вы, люди, очень мало замечаете, что это — именно "ваша жизнь".
— Ах, да, — сказала я, — Вы же не человек, вы же вроде бес.
— Не без того, — согласился Асмодей, — Но вернемся к нашей теме. Мне кажется, что люди в большинстве своем просто тупо живут, мечутся, не замечая, что проходит их единственная, богом данная жизнь.
— А я верю в реинкарнацию, — пробормотала я.
— У вас только одна жизнь, Валерия.
Я взглянула на него от чашки, удивленная его странным, неоспоримым тоном.
— У людей? Или у меня?
— У вас, Валерия, у вас.
Он сказал он это так уверенно, что я неожиданно поверила. У меня одна жизнь, и когда придет мне пора умирать, я умру навсегда, чего бы я там не думала про реин-карнацию и прочую чепуху. О, боже, как же это страшно!
В сущности, мы действительно очень мало осознаем, что живем — именно здесь и сейчас. Мы строим планы, думаем о прошлом, мы вязнем в том, как другие люди представляют нас и нашу жизнь. Мы что-то делаем, непонятно что, зарабатываем день-ги, тратим их — и не замечаем, как впустую растрачиваем дни, каждый из которых не-повторимая драгоценность. Мы не замечаем порой даже, какого цвета небо у нас над головой.
Асмодей смотрел на меня, и лицо у него было такое, словно он читал мои мыс-ли. Не знаю даже, как описать его выражение — согласие и скука, вот что было написа-но на смуглом лице псевдобеса.
— Из всего сказанного я поняла лишь одно: вы мне ничего не расскажите. Ведь не расскажите?
— Не знаю, — сказала Асмодей, — Вас несомненно настигает судьба, Валерия. Вы убегаете от нее, а она вас настигает. Вообще-то я против судьбы. Давайте остановимся вот на чем: вы будете задавать мне вопросы…
— А вы НЕ будете на них отвечать, — подхватила я.
— Возможно. Во всяком случае, я подумаю, отвечать или нет. Спрашивайте, Ва-лерия.
Я онемела. У меня закончился запас слов, я не знала, о чем спросить. Кто пре-следует меня? Зачем он это делает? При чем здесь Великое Деяние? Но первое, что вы-рвалось у меня, было: