Единорог
Шрифт:
Я слишком большую развела вокруг этого трагедию, а все это было так просто. Раз — и я уже не девственница. Ничего это не значит, просто очередное изменение в жизни. Ничего это не значит, кроме простых и понятных привилегий. Валерка останет-ся сегодня ночевать. Я не чувствую никакого желания, не чувствую ничего. Но я хочу, чтобы он бы здесь — потому что лучше, когда он рядом со мной, чем где-то еще. Мне лучше.
Зачем он… н-да, хороший вопрос, конечно. Я все думаю, что он нашел во мне, почему он… я не могу понять этого. Если он хочет быть здесь, то дело вовсе не в сексе. Дело, наверное, в любви.
Ох,
Просто он хочет быть со мной. А зачем, он и сам не знает и подгоняет свое не-знание под привычные понятия: любовь, влечение. Да и я точно так же поступаю.
Он спит. Уже третий час ночи. Когда я вставала, Валерка зашевелился. Спросил хрипло и сонно:
— Что случилось?
— Ничего, — сказала я, — Мне просто не спиться. Я в зале посижу с книжкой.
— Может, с тобой посидеть?
— Спи.
— Угу.
Он опустил голову на подушку. Во сне он похож на ребенка. Лицо у него блед-ное, тонкое, безмятежное, и волосы невесомо-легкие, какие бывают у детей. Спит Ва-лерка на боку, одну руку подсунув под подушку, согнув колени. Сначала, когда мы только легли, он меня обнимал, а потом мы уснули, и все перемешалось.
С Валеркой так уютно, никогда бы не подумала. Ведь он такой — опасный, странный, чуждый. Святой Себастьян! А меня в детстве был игрушечный медведь, его звали Разумовский — в честь графа Разумовского, а почему, я уж и не помню. Он лежал у меня на кровати, была у меня еще такая спальная принадлежность, вроде подушки. Я всегда спала с ним в обнимку. Особенно хорошо зимой: медведь был такой твердый, волосатый, хоть и неживой, он очень согревал зимой. Валерка мне ужасно напоминает моего медведя. С Валеркой так же уютно и обычно. Привычно.
Ночь сегодня звездная. Над заснеженным миром в черно-бархатном, на взгляд так почти пушистом небе висит большая оранжево-желтая прозрачная луна. Квинтэс-сенция зимы. Но это лишь видимость, весь день было выше нуля, на крышах протали-ны и внизу слякоть. Почти незаметные — черные на черном — вытянутые облака пере-чертили луну тонкими полосами. Сейчас, наверное, уже подморозило, и скользко на улицах, словно на катке. Уже половина яркой желтой луны скрылась за облаком, лишь нижняя часть видна, и она все меньше. Вот остался лишь кусочек, а вот и он скрылся. И яркой необычной луны как небывало. А вот мелькнул верхний край. Почти не видно движения облака, но кусочек луны все больше, он засиял, будто драгоценность в на-правленных лучах света. И вот высунулась половинка луны. Она так сияет — а небо по-темнело. Вот и вся луна показалась. Она еще больше, чем прежде. Яркая, с разводами пятен, круглая, словно монета. Луна на небе, а внизу зима.
…И меркнет тень, и двинулась луна,
В свой бледный свет, как в дым, погружена,
И кажется, вот-вот и я пойму
Незримое — идущее в дыму
От тех земель, от тех предвечных стран,
Где гробовой чернеет океан,
Где, наступив на ледяную Ось,
Превыше звезд восстал Великий Лось —
И отражают бледные снега
Стоцветные горящие рога.
Валерка спит. О, боже мой. Впервые за очень долгое время я чувствую себя про-сто счастливой. Помню, в детстве моем было ощущение непрерывного счастья. Гово-рят, постоянно счастливы только
И счастье мое с годами — так постепенно, так незаметно — сошло на нет. Даже не знаю, когда же это случилось. Жизнь стала пугать меня, и я отгородилась от нее — кни-гами, картинами, пустыми умствованиями. Это я-то, излазившая когда-то весь город-ской лес, ребенок-исследователь, вечно искавший, чего бы ему еще попробовать, к че-му приложить свои силы. За все годы в университете я разве что на полевые практики выезжала, сама даже в парк не ходила. Дом, университет, библиотека, магазин и снова дом. Даже в магазины я хожу в одни и те же. Я очертила вокруг себя круг и страшусь выйти за его пределы.
И счастье мое куда-то ушло. Незаметно так. Я все живу и живу, не задумываясь ни о чем, а ведь счастье-то мое куда-то делось. А теперь вот — нежданно вернулось. Спит в моей комнате. И мне хочется пойти туда, растолкать его и, глядя в его сонные глаза, сказать: "Ты, счастье! Куда ты, к черту, ушло от меня? Зачем ты бросило меня? Мне было так плохо и невесело".
Вот так. Странно все это, странно. Как подумаешь, настолько изменилась моя жизнь за несколько дней, становиться просто страшно.
В спальне скрипнула кровать. Валерка, босой, в одной рубашке, щурясь, вышел на свет.
— Ты чего не спишь, Лерка?
— Заснуть не могу, — виновато сказала я и отложила тетрадь.
Валерка сел рядом со мной на диван, подогнув под себя одну ногу. На выстав-ленном худом колене виднелся белесый шрам. Я потрогала его пальцем. Валерка пой-мал мою руку и сжал.
— Это я в детстве шандарахнулся. С велосипеда. Ты совсем сегодня спать не бу-дешь?
— Не знаю.
— Я уж подумал, ты от меня сбежала.
И так взглянул на меня искоса. Глаза светлые-светлые.
— Не-ет, — сказала я.
Валерка подвинулся, обнял меня за талию. Я уткнулась головой в его плечо.
— Идем спать, Лерка.
— Я еще не хочу. Ты иди, я через полчаса приду.
Он ушел. Вот я сижу, пишу. Допишу и пойду спать. Лягу рядом, уткнусь в его плечо и засну. Кожа у него пахнет слабо, тихо и чуть-чуть горьким.
В моей жизни никогда не было и не будет чуда большего, чем Валерка. Пусть даже Бог-Творец слетит на землю, чтобы поболтать со мной….
Анвар Сафиуллин, 19 лет, студент 3-го курса географического факультета:
Да, вот это был номер. Мы все прямо обалдели, как парня этого увидели. А Лер-ка-то наша зарумянилась так и пошла к нему. Нет, целоваться они не стали, ничего та-кого, да и парень этот был не мальчик какой-нибудь. Сразу видно класс, между прочим. Хоть сейчас все носят одно и то же, дубленки, кожанки, но класс сразу видать. Дублен-ка черная, короткая, новая, шарф такой темный, шелковый. Стриженный очень корот-ко, и взгляд такой острый.