Единорог
Шрифт:
— Может, хватит?
Но Асмодей не обратил на меня никакого внимания.
— Он родился обывателем. Он не смог бы решиться на извращение, к примеру. Он знает только то, что «должно». Просто он формировался в необычных условиях, в обстановке этой странной, противоестественной войны, и оттого его «должно» отлича-ется от «должно» большинства обывателей. Его основная черта — это жестокость, тупая жесткость, прежде всего к самому себе. Он не способен даже себя пожалеть, чего уж говорить о других. Он себе не спускает, не спускает и другим. Вы считаете себя слабой,
— Многие мужчины так думают.
— И вас это устраивает? Ведь нет. Вы считаете, что так думают только те мужчи-ны, которые не могут иначе чувствовать себя полноценными, у которых нет ни мозгов, ни способностей, и единственное, что им остается, возвышаться за счет своей половой принадлежности, теша себя пустым предрассудком.
— При чем здесь Валера?
— Он именно такой мужчина.
— Может быть, но меня это не волнует.
— О, вот как? Не думаю, что вы говорите правду, Валерия. Ведь мужской шови-низм всегда казался вам смешным и пошлым. Вы презираете таких мужчин.
— Я себя презираю, не Валеру. А вы про него много не знаете.
— Я знаю — ВСЕ, — сказал Асмодей, — И я знаю, за что его уважают подобные ему. За то, что он спрашивает прежде всего с себя, за то, что он жесток прежде всего к себе. На него можно положиться беспредельно. Его за это уважат. Но за что вы любите его, Валерия?
— Любят не за что-то.
— Разве?
— Любят не за что-то, — повторила я упрямо.
— Он старше вас на двадцать лет.
— На девятнадцать. И что же?
Асмодей отошел к окну, оперся на подоконник и продолжал, стоя ко мне спи-ной.
— Я пытаюсь представить себе, — сказал он, — как произошла ваша первая встреча. Вы взглянули на него и подумали — что? Что он похож на тигра, заплутавшего в чаще леса? Хотя, в сущности, он похож больше на серого дворового кота — то же отчаяние, та же хищная повадка, но более невзрачный вид. Я пытаюсь представить тот миг, когда его взгляд впервые упал на вас…. Вам никогда не приходило в голову, что его глаза — это глаза животного? — прибавил Асмодей вдруг, — С такой же неосознанной тоской смотрит собака, смотрит иногда и тигр…
— Мы долго будем на эту тему говорить?
— Разве вам не интересно, Валерия?
— Нет.
— А я думаю, что вам интересно. Ведь вы не понимаете его. Совсем не понимае-те. И ваш сосед снизу, Александр, он тоже никогда не понимал своего друга, потому-то их пути и разошлись. Я думаю, Александр устал — не понимать. Знаете, — продолжал задумываться Асмодей, — из вашего Валеры вышел бы отличный солдат, но не здесь, а где-нибудь в Англии. Как жаль, что он родился не там. Он усмирял бы ирландских тер-рористов, брал бы иранское посольство в Лондоне, охотился бы за СКАДами во время
Я сидела, положив голову на скрещенные руки. Асмодей обернулся, подошел и встал надо мной.
— И все-таки вы любите. Любите, Валерия?
— Да, — обронила я.
— Любить настолько, что позволите ему умереть за вас?
— Что?
— Он умрет за вас.
Я посмотрела на Асмодея. Слова его прозвучали жестко: словно сказанное уже стало фактом.
— Он умрет за вас, Валерия.
— Не-ет.
— Так будет.
Я испуганно качала головой. Я действительно испугалась. Ведь меня действи-тельно хотят убить, а если Валерка окажется рядом, если он, не дай Бог, полезет меня защищать…. Он, конечно, крутой, но убить могут ведь любого, уровень крутизны от смерти не спасает. И еще из головы моей все не шел голос отца, говоривший: "Чтобы ты не назвала ее Вивианой. У нее и так есть немало шансов погубить своего Мерлина".
Асмодей смотрел на меня так, будто читал мои мысли. Сказал:
— Не терзайте себя, Валерия. Не вам предназначено сгубить его, а ему — вас. Вам никогда не приходилось слышать вот это?
Как мощный лев, чьей царственной державе
Единорог мятежно вызов шлет,
И лев тогда при встрече их в дубраве,
К стволу прижавшись, нападенья ждет;
Враг мчится вскачь, сейчас его проткнет,
Но лев отпрянул вбок, и рог в стволе застрянет.
Враг в западне, теперь он не уйдет,
Бесценный рог добычей славной станет,
И победителя обильный ужин манит.
— Что это?
— Английская поэма. Шестнадцатый век. Хищная кошка — это извечный враг единорога.
— Если вы про эту поэму, то дело не в извечности, — буркнула я, — Это про Анг-лию и Шотландию. В восемнадцатом веке они объединились под одной короной, и в гербе у Англии теперь вместе и английский леопард, и шотландский единорог. Это по-литика, просто политика.
— И в Великом Деянии, — прибавил Асмодей с улыбочкой на устах, — золото-лев борется с ртутью-единорогом.
— Разве? — сказала я.
— Ах, да! Вы, верно, знаете лишь классические иллюстрации Бархузена, досто-памятного профессора химии из Лейдена, написавшего "Elemeta chemicae"? Символом золота там является солнце, ртути — серебро. Но ртуть — это не только серебро, как се-ребро — не только ртуть. Ведь есть еще единорог, лунный зверь, зверь с рогом, против-ник зверя-кошки.
А мне вдруг посреди этой его тирады так ясно припомнилось из Борхеса:
Бой был неотвратим и бесконечен.
И гибель находил один и тот же
Бессмертный тигр. Не стоит поражаться
Уделу Карвахаля. Твой и мой —
Такие же. Но наш извечный хищник
Меняют лики и названья — злоба,
Любовь, случайность или этот миг.
Вот уж воистину. Но тема эта мне не слишком нравилась, она что-то будила во мне, смутные подозрения, которым не место было в моей жизни. Им нигде не было места — разве что в жизни моих родителей, вот уж кто жил на таких вот намеках.
— Я не хочу об этом говорить, — сказала я.