Единорог
Шрифт:
— Я хочу — знать….
— Что знать?
— Ты не хочешь принимать от меня подарки. Позволяешь мне звонить даже поздней ночью, приходить в любое время, ни разу не попрекнула меня. Что тебе нужно от меня, Лера? Восемь дней, какие, на хрен, чувства могут проснуться за такое время? Что же тебе нужно?
— Валерка, ты с ума сошел?
Он опустил голову, обеими руками провел по волосам. Лицо его переменилось, стало усталым и совсем юным. Смешной он такой, и диковинный, в иные минуты он похож — до странности — на измученного подростка. А ведь ему скоро сорок.
— Валер, — сказала
— Через Сашку, — буркнул он.
— Я не буду тебя искать. Если ты скажешь, что не хочешь меня видеть, я не буду тебя искать.
— Действительно не будешь?
— Нет.
— У тебя есть что-нибудь выпить?
— Н-нет, — я аж заикаться стала от неожиданности, — Тебе и так уже хватит, Ва-лерка.
— Мамаша нашлась… — пробормотал он.
— Что на тебя нашло? — спросила я. Он уже отходил, становился таким, как обычно.
— Лер, — начал он так, будто и впрямь собирался мне что-то сказать серьезное. Запнулся. Пробормотал, — Я спать хочу. Я лягу, ладно?
И посмотрел так — светлым тихим взглядом снизу вверх. Так ребенок смотрит на свою мать. Я постелила ему в спальне, задернула шторы, погрузив комнату в зеленый полумрак, а сама эмигрировала в зал и стала там смотреть телевизор.
Отчего-то я постоянно сижу и жду, когда Валерка проснется: и правда, устроил из моей квартиры себе спальню. Чего там по телевизору шло, я даже и не заметила, так, какие-то рожи говорящие. Я и не думала, и телевизор не смотрела, а чем я занималась, я и сама не пойму. Сначала я думала о своих родителях, но не всерьез, а совсем чуть-чуть. Просто вспомнилось мне, как папа покупал эту стенку, а мама она не понрави-лась. А потом у меня в голову все кружились и вертелись обрывки разных стихов, я их и не вспоминала, а они сами просто крутились, как крутиться в голове порой навязчи-вая реклама. А потом я услышала, как Валерка меня зовет.
Он был сонный, растрепанный. Лежит наискосок на кровати, одна рука свеси-лась, и смотрит на меня заспанными глазами.
— Ты что?
— Посиди со мной, — и голос такой глухой, вялый, сонный.
Я села на край кровати, Валерка сдвинулся, поерзал, устроил голову у меня на коленях и затих.
— Спи, — сказала я недовольным шепотом.
— Лучше расскажи мне стихотворение.
Перед словом «стихотворение» он вздохнул, словно ему не хватало воздуха.
— Какое?
— Какое хочешь.
И тогда я рассказала ему блейковского «Тигра» Маршаковский перевод, мне у него начало нравиться: тигр, о тигр, светло горящий!
Тигр, о тигр, светло горящий
В глубине полночной чащи,
Кем задуман огневой
Соразмерный образ твой?
В небесах или глубинах
Тлел огонь очей звериных?
Где таился он века?
Чья нашла его рука?
Что за мастер, полный силы,
Свил твои тугие жилы
И почувствовал меж рук
Сердца первый тяжкий звук?
Что за горн пред ним пылал?
Что за млат тебя ковал?
Кто впервые сжал клещами
Гневный мозг, метавший
А когда весь купол звездный
Оросился влагой слезной, -
Улыбнулся ль наконец
Делу рук своих творец?
Неужели та же сила,
Та же мощная ладонь
И ягненка сотворила,
И тебя, ночной огонь?
Тигр, о тигр, светло горящий
В глубине полночной чащи!
Чьей бессмертною рукой
Создан грозный образ твой?
Я ждала, что Валерка на это скажет, а он вдруг сказал:
— Давай поженимся.
Сначала я даже не поняла. А Валера поднял взъерошенную голову и заглянул мне в лицо.
— Лер, извини, глупо пошутил. Что ты молчишь?
— Давай, — сказала я тихо, на одном выдохе.
Валерка посмотрел на меня так, будто проверял, здесь ли я вообще или растаяла в воздухе.
— Ты не передумаешь? — спросил он шепотом.
— Нет.
— У меня паспорт с собой, пошли подадим заявление. Лер?
— Пошли, — сказала я.
Странно все вышло и глупо. Валерка долго торчал в ванной, вышел бледный и с мокрыми волосами. Пришлось сушить его феном, правда, он порывался так пойти, но я это дело быстро пресекла. Неожиданно я почувствовала, что приобрела над ним какую-то власть. И ему это нравиться. Я сушила ему волосы, а он выгибался словно кошка, запрокидывал голову, стараясь заглянуть мне в лицо. Как ребенок, ей-богу! И глаза та-кие довольные.
— Да хвати, Лер, хватит, — сказал он, хватая меня за руку, — Сухие уже. Давай та-щи свой паспорт и одевайся.
На улице потеплело. День сегодня серый, влажный. Ветер то поднимается, то затихает. Серо-белый снежный покров лежит повсюду и отражается в нежно-сером не-бе. Или это с неба сходит сероватое сияние и заливает все вокруг.
Всюду строят ледовые городки и ставят елки. Множество людей в ватниках то-порами и пилами неторопливо стесывают лед, обращая простые ледовые плиты в жи-рафов, лошадей, медведей и вычурные завитушки. И на снегу, словно алмазы, лежат осколки льда.
Серое сияние небес. Тончайшие переливы от молочно-белого до молочно-серого. Деревья стоят, развесясь в разные стороны голыми ветками. Иногда зима быва-ет такой тихой, беззвучной, неспешной. Время в такие дни замирает, в воздухе витает стылая сырость. Новый Год приближается, надвигается на меня, и мне это совсем не по нраву. Я вообще не люблю праздники, по праздникам на меня нападает тоска.
О, боже, как же сегодня тихо, серо, спокойно. Хороший день сегодня, для зимы — хороший. В морозные ясные блистающие дни я чувствую себя неживой, а сейчас — ничего, нормально. Кажется даже — живая.
Мы шли не спеша, тихо, взявшись под руку. Пелена расходилась, показались края серо-белых облаков и меж ними призрачная синева, скорее даже намек на синеву. А через минуту пелена снова сомкнулась и ничего уже не было видно, одна висела над нами нежно-молочная серь. Иногда задувал ветер, но не такой, как вчера. Ох, вчера был ветрище. Сразу вспоминается плач Ярославны: "О, ветре, ветрило! Чему господине на-сильно веяшы?". За орфографию не ручаюсь, конечно.