Единственная
Шрифт:
– Правильно поняла.
– А почему?
– Не знаю. Лицо у тебя такое, наверное, поэтому.
– Но у нас с мужем очень откровенные отношения.
– Ты об этом говорила. Только мне кажется, что доверие такого рода возможно до тех пор, пока не касается судьбы других людей.
Иосиф, когда сообщила, , что видела на улице листовку, сказал:
– Я знаю. Нехорошее, неприятное и непартийное письмо.
Но это было позже, когда она вернулась из Челябинска.
Вернулась потрясенная и разрушенная увиденным. Общежития рабочих мало
Коварского отбили, но ей уже никогда не забыть промозглые, прокуренные, нищие комнаты заводских парткома и профкома, не забыть рабочего поселка с заледеневшими помоями, на которых они оскальзывались на улицах, стаи тощих бездомных собак и таких же худых, затравленных детишек в детском комбинате.
Привезли подарки от Академии и фабрики "Большевик", бывшей "Сиу". Дети не знали, как обращаться с завёрнутыми в фантики конфетами, смотрели ошарашенно, пробовали на зуб. Пришлось показать: развернули бумажки и заодно очистили апельсины.
Надежда случайно увидела, как в пищеблоке, откуда для них принесли серо-голубую манную кашу ("Деликатес для гостей. Что же едят ежедневно дети?"), так вот увидела случайно, как поварихи жадно поедают кожуру привезенных ими апельсинов.
Люди ходили по улицам, согнувшись, словно ощущали над собой какую-то огромную страшную плиту, готовую сорваться и упасть в любую минуту. И всюду портреты Иосифа. Надежда чувствовала, как снова ее рассудок становится зыбким.
Лицо человек, вместе с которым она спала, ела, тепло и запах которого ощущала каждый день в течение многих-многих лет превратилось в схему, чертеж, состоящий из унифицированных деталей, вроде проекта червячного редуктора, лежащего на стекле в ее спальне.
Руфина, кажется, заметила ее состояние, сказала весело:
– Обрати внимание: в разных краях облик Иосифа Виссарионовича несколько меняется? Я была в Казахстане, там он здорово смахивает на казаха, здесь - на рабочего, такой же худой и изможденный. Больше всего он похож на себя, я думаю, в Москве, но тебе виднее.
Они очень сблизились за эту поездку. Руфина умела удивительно просто и весело обращаться с людьми. Даже белоглазый, высушенный, похожий на воблу секретарь партячейки размяк и притащил им в обкомовскую гостиницу огромного копченого леща. Руфина тут же раздобыла где-то шкалик водки, и они, уминая леща, окончательно оформили судьбу Коварского самым благоприятным для него образом.
В поезде Руфина говорила о мрачных настроениях в Академии, о нищете челябинских рабочих, о насилии в деревне. Надежде иногда удавалось перевести разговор на другое - на прошлое Руфины. И здесь было не только нежелание слушать недозволенное, но и искренний интерес к жизни новой подруги. Руфина легко поддавалась и часами очень смешно рассказывала об экспедиции вглубь Китая, о распрях членов миссии, о воспаленных воинских самолюбиях, как в среде военных советников, так и китайских полководцев.
– Там очень смешно все
– Почему "тоже"? У нас нет гражданской войны.
– А ты считаешь, что резкое падение производства на втором году пятилетки - это не результат Гражданской войны, которая идет по всей стране?
– О каком падении производительных сил ты говоришь, когда заводы и фабрики рапортуют о выполнении плана.
– Попробовали бы не рапортовать. За невыполнение плана снимают с работы, отдают под суд, обвиняют в оппортунизме.
– Тебя послушать - страна обезумела. Мы все летим в пропасть.
– А разве это не так? Ты посмотри, как выкачивают из населения последние драгоценности, последние золотые кресты и кольца. Все уходит за границу: ковры, картины, антиквариат. Я уж не говорю о сельхозпродуктах за бесценок.
– Я думаю, Иосиф этого не знает, его обманывают.
Почему-то вспомнились его золотые часы "Лонжин" с портретом на крышках: он и Ленин. Подарил на пятидесятилетие ЦК - увесистый шматок золота на увесистой цепочке. Всякий раз, когда видела, морщилась:
– Очень буржуазно. Не представляю, чтобы такие были у Ильича. НЭП и тебя заразил своими соблазнами нравов.
– Какие соблазны ты имеешь ввиду?
– Все эти разлагающие привилегии, преимущества и поблажки, которые с такой скоростью распространяются в среде партийцев.
– А ты за уравниловку? Любовь к уравниловке - удел завистливых ничтожеств.
– Пусть я ничтожество, но Ленин...
– Ты думаешь, что твой Ленин привилегиями не пользовался? Ты бывала в Горках и привилегий не заметила? Да он давно бы отбросил копыта, если бы не Ферстер и Кемперер. Знаешь, сколько они стоили? А содержание усадьбы и этих двух, прости-господи? Да ты сама - ярчайший пример привилегий. Садовники, охрана, дачи на Кавказе и в Крыму.
– Мне они не нужны. В той же "Зензиновке" меня вполне бы устроил дом отдыха ЦИК. Мне не нужны приватные пикники с участием Берии на тонких ножках, но с неизменным топором за поясом.
– Все в одну кучу, но "Карфаген должен быть разрушен", Лаврентию не место в нашей компании.
– И ни в какой другой. Ему вообще не место среди нормальных людей, он - выродок.
– Еб твою мать!
– он вдруг весело хмыкнул.
– итак, еб твою мать, чего ты к нему прицепилась. Ревнуешь, боишься, что он мне женщин поставляет. Да пойми ты, Епифан несчастный, мне никто не нужен, но предупреждаю: будешь проедать мне плешь - прогоню.
Разговор происходил недавно в Сочи. Чтобы не разругаться перед отъездом, проглотила "прогоню", ушла на пляж к детям. Отсюда вид крытого черепицей дома с башенкой в зарослях кипарисов и магнолий почему-то показался очень древним, таким, наверное, был дворец Креона, откуда выгнали Медею.