Единственная

Ярункова Клара

Она умирала со смеху, рассказывая, как Имро каждый день обо мне расспрашивает, дружу ли я с каким-нибудь мальчишкой, как я учусь, — в общем, обо всем. Даже так?

Естественно, я тоже поинтересовалась, не хулиган ли Имро и как он учится. Учится, говорит Гиза, средне и не хулиган. Девчонки, правда, сходят по нем с ума, но он ведь не виноват, что такой красивый.

Весть насчет девчонок меня немного резанула, но я не показала виду и продолжала резвиться, пока не пришел учитель.

— Раз у тебя столько энергии, Поломцева, — сказал он, — сбегай-ка с Анталовой в подвал

за глиной. Конкурсные работы все уже сдали, так что сегодня займемся барельефами.

Мы с Гизой кинулись со всех ног, но добрались только до дверей, там мы столкнулись так, что искры из глаз посыпались и огненные молнии озарили наш жизненный путь. Учитель кричал нам вслед:

— Девочки, вы что? Потише, а то ноги поломаете! А нас уже и след простыл! Мы выскочили во двор и давай бросаться снежками. Только когда спустились в подвал, я заметила, что на голове у меня шишка. К счастью, под волосами. Я прижалась шишкой к холодной стене и стояла так, пока пароксизм смеха не прошел и я смогла не только взять глину, но и удержать ее в руках.

До сих пор не понимаю, как мог у меня получиться такой хороший барельеф. Мой и Шушин оказался лучше всех, и оба пошлют на выставку. Я вылепила пару фигуристов в танце: Людмилу Белоусову и Олега Протопопова. Они мне нравятся больше всех других фигуристов на чемпионатах. Танцуют они, как завороженные лебеди. Завороженные, но такие точные в движениях.

Когда мы надевали пальто, меня так и тянуло к окну. Но я не подошла. Все время я повторяла себе, что, если Имро не придет, расстраиваться нечего. Ведь очень просто могло случиться, что ему не удалось уйти из дому или он не расслышал хорошенько, когда я возле мусорного бака сказала про занятия в художественной школе. Всякое может быть, правда? Стану я с ума сходить Гизе на смех!

Только напрасно я боялась. Имро и Шанё ждали меня на улице. Сердце у меня колотилось, как гонг. Но я пересилила себя и подошла прямо к ним. Подошла и Гиза, и мы немного поболтали вчетвером. Когда она наконец отчалила, Имро спросил, можно ли им немного проводить меня. Я кивнула и поскорей двинулась прочь — как бы кто не явился за мной из домашних. К счастью, нас распустили немного раньше обычного, так что, если бы за мной и пришли, я волей-неволей уже буду далеко отсюда.

Мы пошли пешком, а я про себя все терзалась, что на следующей остановке мне придется сесть в трамвай. Вдруг Шанё ударил себя по лбу и воскликнул:

— Мамочка, хлеб-то я забыл купить! Ребята, я должен вернуться, а не то лавочку закроют, и будет мне дома цирк!

Он круто повернулся — и был таков! Этого я никак не предвидела. Ноги у меня налились свинцом, и шагала я рядом с Имро, как немецкая заводная кукла. Прохожие толкали меня, а я ни за что на свете не посмела бы приблизиться к Имро больше чем на метр. Если бы нас кто-нибудь встретил, что бы он подумал!

— Ходят как бараны, — злился Имро, которому то и дело приходилось отыскивать меня в толпе. — Если тебя еще раз толкнут, я ему так влеплю, что увидит!

У меня мурашки по спине побежали, и я внимательнее стала смотреть по сторонам, но зато забыла всякую осторожность и совсем приблизилась

к Имро. Ну и что ж тут такого? Если меня кто-нибудь увидит, скажу, что это одноклассник.

Мы разговаривали о школе, Имро хотел нести мой портфель. Я сказала, что он не тяжелый, и взяла его в другую руку. Из магазина грампластинок доносилась кубинская мелодия без слов, неоновая танцевальная пара над витриной переливалась всеми цветами радуги. Сначала загоралась красная юбка дамы, и лицо Имро осветилось розовым. Потом вспыхнул голубой кавалер, и Имро словно посинел от холода. Зеленая блузка дамы сделала его лицо сердитым, а когда все погасло, он сказал:

— Хочу тебя спросить кое о чем, Оленька.

Я замерла и кивнула головой.

— Хочешь со мной дружить? Я-то хочу, понимаешь?

Я опять только кивнула.

— Но ты должна это сказать, чтобы я знал.

— Я хочу с тобой дружить, Имро, — сказала я, но очень тихо.

— И ни с кем другим?

— И ни с кем другим, — повторила я за ним.

Потом мне вспомнились студенты на турбазе, Палё Бернат, Микуш и остальные подлизы, и я добавила:

— Знаешь, какие у нас противные мальчишки?

— Если они будут приставать к тебе, ты только скажи, — погрозил Имро, и лицо его изменилось, как при зеленом свете. — Ты теперь моя подруга, и никто не смеет к тебе приставать! Брат у тебя есть?

Я сказала, что у меня нет даже брата.

— Так я буду тебе вместо брата. Идет?

Это мне понравилось еще больше, и я была очень счастлива.

Мы проходили уже мимо третьей остановки, но разве могла я сесть в трамвай?! Никогда! И мы молча прошагали дальше, а неоновых реклам становилось все меньше и меньше. На пятой остановке я сказала, что пора мне сесть в трамвай.

— Хорошо, — согласился Имро. — Я провожу тебя до дому, чтобы с тобой ничего не случилось.

Я была счастлива, но очень боялась, как бы мы в трамвае не налетели на отца. Когда мы уже ехали, сидя рядом, я никак не могла понять, неужели я могла бояться такого мальчика, как Имро Рептиш! Убийцы на турбазе не испугалась, а как он меня обидел! А Имро Рептиша я боялась — Имро, лучшего моего друга! Когда-нибудь я ему об этом Убийце расскажу. Никому бы на свете я не рассказала, но ему расскажу, потому что теперь могу говорить ему все. И про того парня в иллюстрированном журнале, который так похож на него. Впрочем, о нем не скажу. По крайней мере, не скажу, что он, бедненький, повесился.

На лестнице я посмотрела на часы. Без четверти восемь!!! Позвонила полумертвая.

Мама сказала холодно:

— Счастье, что ты вообще пришла. Когда окончились занятия?

Я сказала, что не знаю точно, но довольно поздно. Хоть бы знать мне, приходил ли кто-нибудь за мной! Наверное, приходил, потому что отец был страшно взбешен; он открыл дверь и крикнул из комнаты:

— Добро пожаловать, барышня!

Бабушка с таинственным видом быстро подала мне ужин, причем противно качала головой. Я ждала, когда же начнется скандал, чтобы можно было обидеться и ни с кем для верности не разговаривать. Но скандал не начинался, и я поняла, что дело гораздо хуже.