Единственная
Шрифт:
— Ну и ну, — подзуживала она маму, — я ничего не говорю, но такое мне не нравится!
— Еще бы, — говорю, — тебе нравились купальники по колено, а вверху по самые уши, как в твои молодые годы.
— В мои молодые годы некогда было заниматься ерундой! — обиделась бабушка. — Нам работать приходилось, а не выставляться напоказ полуголыми. Тьфу!
Господи, ну что мне с ней делать?
А купальник — шик.
Богунские купили машину. Сегодня ездили получать ее и прямо с утра прикатили к нам — показывать бабушке. Она, говорят, восторгалась всем, особенно мотором. Вот так номер! Дома-то
После обеда я пошла в художественную. Когда я собиралась, дома никого не было — вот здорово! Я надела, разумеется, новую мохеровую шапку из Праги. Она и впрямь отлично мне идет. Сумку я взяла мамину, красную, из синтетики, которая твердеет на холоде. Но я постараюсь не поломать ее.
Мы с Имро точно не договаривались, но я рассчитывала, что он придет. Так и было. Я еще во время занятий увидела: ждет под кленом вместе с Шанё Стрелецким. Гиза украдкой показывала им язык, а они ей показывали длинный нос. Потом я вышла к печатному станку, и Имро, заметив меня, улыбнулся и помахал мне. Я всерьез рада, когда вижу его. Мы не встречались уже несколько дней, и я была просто счастлива, что он пришел, едва высидела за мольбертом.
Наконец-то мы выкатились на улицу. Посмотрела я туда, где клен растет, — и что же вижу! На той стороне стоит красный «фиат», а в нем за рулем дядя Андрей. Он сразу меня углядел, гордо улыбнулся и куда-то показал. Я глянула — там мама стоит. Махнула я Имро — мол, сейчас приду — и двинулась к маме, пусть не думает, что мне неприятно, когда она в кои-то веки зашла за мной.
— Привет, мама, — говорю я, — это и есть машина Богунских?
— Да! Пойдем, подвезем тебя.
Меня это немного тронуло, но я виду не показала.
— Смотри, мама, — шепнула я ей, потому что она все знает про Имро. — Вон они стоят под деревом. Только незаметно посмотри!
— Ага, — она повернула голову. — Довольно симпатичные. Который же из них Имро?
— Который красивее, — вырвалось у меня.
— Хорошо, — говорит, — но теперь пойдем, чтобы дяде не ждать.
— Минуточку, — метнулась я в сторону, — я им только скажу несколько слов… Ладно?
— Не сейчас! — воскликнула мама. — Куда ты, Ольга? Нам пора.
Я остановилась и медленно, в каком-то оцепенении, пошла назад. И чувствовала спиной взгляд Имро — он зовет меня, не понимает, почему я не иду к нему, и жалко ему, и стыдно перед Шанё…
Я шла к машине как мертвая. Даже оглянуться была не в состоянии. Дядя Андрей что-то болтал, он велел мне сесть сзади. Мама села рядом с ним. Когда он завел мотор, слезы у меня так и хлынули, и я не могла больше сдерживаться — из-за Имро, из-за того, что мама так меня подвела. Мотор гудел, и дядя Андрей ни на что больше внимания не обращал. А мама что-то почувствовала; она несколько раз беспокойно оглядывалась на меня. Хотела взять меня за руку, но я держала руку на горле, меня душили спазмы.
Когда подъехали к дому, я уже не плакала. Только в голове шумело. Я взбежала по лестнице и заперлась в своей комнате. Долго лежала без движения, смотрела, как по плафону скачут слезные звездочки. В ушах звучала та давняя кубинская мелодия, только теперь она была такая грустная, такая грустная… что, если б у Рептишей был телефон, я бы тотчас позвонила Имро, пусть бы хоть знал, что я плачу.
Дядя Андрей уехал, и мама пришла ко мне. Подсела на тахту, но я отвернулась, мне ни с кем не хотелось говорить.
— Я думала, что ты благоразумнее, Олечка, — начала она.
Не хочу я быть благоразумной! Я хочу говорить с Имро!
— Неужели ты всерьез плачешь из-за такой глупости?
Да, и плачу. Плачу, но не из-за глупости. Плачу потому, что он целый час ждал меня, а мне не дали сказать ему даже нескольких слов. Плачу, потому что ему сейчас грустно. И потому я плачу, что именно мама это сделала!
— Олечка, ты ведь знаешь, какой дядя Андрей. Мне не хотелось, чтобы он видел тебя с мальчиками.
Пусть бы видел! Плевать мне на него! Какое ему до меня дело! Я вообще его не люблю!
— И не хотелось заставлять его ждать.
Вот именно. Он не может подождать три минуты, а Имро может стоять там часами! Ненавижу дядю вместе с его красной тарахтелкой! Никогда больше не сяду в нее!
— Оставь меня, — сказала я маме.
Но она не ушла, все сидела и ничего больше не говорила. И я ей ничего больше не скажу. Зря и говорила-то. Зря!
Мама долго не двигалась, и я украдкой посмотрела на нее. Она сидела тихо, опустив голову. Волосы у нее немного растрепались. Она не заметила, что я смотрю на нее, и сидела, неподвижно уставившись в пол. Руки сложила на коленях. Мне показалось, что она даже не дышит. Внезапно меня охватил дикий ужас, что она умерла и никогда больше не сможет двигаться.
— Мама! — крикнула я.
Она шевельнулась и взглянула на меня так, словно просыпалась от смертного сна.
— Что, Олечка? — отсутствующим тоном спросила она. — Прости, дочка. Ты ведь у меня одна.
Я снова заплакала, на этот раз уже о ней.
— Не плачь, детка, — говорила мама все тем же глухим голосом. — Пройдет неделя, мальчики снова придут, и все будет хорошо. Не стоит из-за этого плакать. Ни теперь, да и никогда в жизни. Сердце этого не выдержит.
Она поднялась и пошла в кухню.
Конечно, опять принимала эти коричневые капли. В сущности, она права. Столько недель прошло, ну и эта как-нибудь пройдет. А может быть, даже и не целая неделя…
Я встала и пошла к себе в комнатку за географией. Когда я проходила через кухню, бабушка погрозила мне рукой. Мама была в ванной, видеть ничего не могла, и я дернула плечом: мол, не обращаю внимания. Но это была неправда.
Теперь я почти все время провожу с Евой. Немного повторяем математику, в ней Ева довольно слабовата, как мне кажется. Я-то лично терпеть не могу повторять. Ненавижу все, что повторяется. Делаю это только ради Евы. И даже, в общем, с удовольствием — приемные экзамены на носу, так что, может быть, мне это и пригодится.