Единственная
Шрифт:
— Ступай к отцу, — подтолкнула меня бабушка, — он очень сердится.
Вот тогда-то я всерьез испугалась! В свое время задобрить отца не было для меня проблемой, но теперь он такой странный, словно все мы действуем ему на нервы. И я не знала, испробовать ли мне на нем один из старых моих приемов. А бабушка все подталкивала меня к двери, и я волей-неволей вошла в комнату.
Отца там не было! Я поскорей закрыла дверь и, в свою очередь, начала теснить бабушку через прихожую в кухню. У нас всегда так: бабушка — самый ярый «поджигатель» в доме, но, когда дела по-настоящему
— Видишь, его там нет, — шепнула я ей, когда она стала гнать меня обратно в комнату.
— А ты приглядись, — сказала бабушка, открывая дверь в комнату.
Тогда я заметила, что отец стоит на балконе. Я ужасно испугалась, не наблюдает ли он за Имро! Но этого не может быть! Ведь уже почти девять часов. Набравшись духу, я вышла на балкон.
Отец курил и смотрел в темноту. На улице не было ни души. У меня сразу же отлегло от сердца, и я взяла отца под руку. Он даже не шевельнулся. Стоял как каменное изваяние. Я моментально сообразила, что детские уловки уже не помогут, отпустила руку отца, но не уходила.
Пошел снежок. Из темноты посыпались белые хлопья, они незримо слетали на землю, но, попав в конус света неонового фонаря, вспыхивали — и каждая снежинка отплясывала короткий танец перед балконом Штрбы.
— Как красиво падает снег, правда, папка? — обратилась я к нему, когда он бросил сигарету.
— Ага, — сказал он, — снег.
Больше ничего. Через некоторое время:
— Иди спать, пожалуйста!
Тут мне стало вдруг страшно жалко всего, и у меня вырвалось:
— Я-то пойду, но знаешь, что с тобой уже совсем невозможно разговаривать!
Тогда отец повернулся ко мне и там, в холодной темноте на балконе, сказал:
— Вот как — со мной невозможно разговаривать… Ты забыла, Ольга, те времена, когда была правдивой девочкой. Были такие времена. Теперь ты научилась притворяться, и поэтому я ни о чем тебя не спрашиваю. Может быть, ты все поверяешь маме, но это меня уже не интересует. И не будет…
У меня потемнело в глазах. Господи, что мне было делать?! Сказать правду? Но как? Как?!!
— Ну, здорово ты меня огорошил, папка! — еле выговорила я.
Я медленно пошла в свою комнату. Мама уже стелила постель. Она тоже ни о чем не спрашивала.
— Мама, — сказала я минуту спустя, — я не сделала ничего плохого. Те два мальчика, помнишь, которые тогда заговорили со мной, ждали меня у школы. И немножко проводили меня. Но ничего плохого я не сделала! Скажи это папке, мам!
Мама не пошла сразу к отцу, и я не знаю, обрадовалась ли я этому. Да нет! А впрочем, да!
— Или как ты сама считаешь, мама, — сказала я. — Хочешь, скажи ему, а не хочешь — не надо. Как сама считаешь.
Но почему она тоже ничего не говорит?
— Неужели и ты мне не веришь? — вскрикнула я, готовая впрямь расплакаться.
— Я верю тебе, Ольга, — сказала она наконец, — но то, что было сегодня, пусть больше не повторяется. Из школы ты должна идти прямо домой. Если эти мальчики хотят, пусть приходят сюда, можете погулять вокруг дома или подняться к нам. А поздние
Хорошо. Теперь скажу про это Имро, и с проблемой покончено. Мне действительно все равно, где и когда нам встречаться.
Перед тем как заснуть, я еще переживала немного из-за того, что сказал отец, но, пожалуй, все не так еще страшно. Только странный какой-то он стал. Это он изменился, не я!
Мама долго читала, а я погасила свет сразу. Мне не хотелось читать. Я закрыла глаза и тотчас увидела Имро в розовом, голубом и зеленом свете. И кубинский ритм зазвучал у меня в ушах, хотя я его слышала только раз. Все было так живо, так реально, что я снова разговорилась с Имро — и болтала, наверное, до полуночи.
Имро неважно катается на коньках.
— Мне нужна опора, — говорит он, — клюшка нужна, понимаешь? Не то я все время хлопаюсь вверх ногами.
К сожалению, на каток с клюшками не пускают, а тем более запрещают играть в хоккей. Но Имро все равно спортсмен. Он футболист. Играет в школьной команде нападающим. Звал меня посмотреть, когда они весной будут играть на первенство школ.
А сейчас он ходит смотреть на меня. Стоит, опершись на забор с той стороны, а я всякий раз подкатываю к нему, как обегу круг. На каток я по-прежнему хожу с Евой и Штрбами. Они знают про Имро. Задача Марцелы — приставать к Микушу и Пале Бернату, чтобы они не бегали за мной. Микуш уже прямо-таки возненавидел Марцелу. А Пале Бернат нет! Приставания Марцелы очень даже ему по вкусу, и он при каждом удобном случае подлизывается к ней. Такой уж у него характер, все объясняет в свою пользу. И сейчас он убежден, что Марцела его обожает. Конечно же, он снова ошибается, как и тогда со мной! Марцела, между прочим, верна одному Йожо Богунскому. Она все время ломает себе голову, чем бы насолить отцу Йожо за то, что он его так мучает. А Ева, естественно, задирает нос со своим солдатиком.
Домой меня провожает Имро. Иван сначала отпускал шуточки, но ему всегда все быстро надоедает — так и это наконец перестало его развлекать. С катка я теперь ухожу пораньше, чтобы вовремя являться домой. По дороге мы с Имро уговариваемся, как будем летом купаться на озере. Пора мне понемножку обрабатывать родителей, чтобы летом меня никуда не отправляли. Это будет нелегко, ведь я до сих пор всегда так и рвалась в Банска-Бистрицу и прочие страны света.
— Но если тебя все-таки заставят куда-нибудь поехать, — говорит Имро, — не забудь присылать мне много открыток. Знаешь, я их коллекционирую.
— А зачем мне уезжать? Никуда я не поеду! Разве что на пару дней. Специально ради открыток.
У Имро есть девятилетний брат, и он рассказывает о нем всякие истории. Как, например, в прошлом году он поймал на Камзике ужа, принес его домой, и никто в семье не был уверен, не ждет ли его в кровати змея.
— Представь, — говорил Имро, — он выдрессировал ужа, и тот в самом деле его слушался. Он носил его в кармане, обмотав вокруг руки. И как позовет его: «Зуза!»…
— Зуза? — Я-то вспомнила кое-кого другого!