Единственная
Шрифт:
Кроме повторения, я рисую для Евы модели платьев, которые ей бы хотелось иметь. Рисовать она не любит, зато любит модели. А мне это нипочем. Я ей в одну минуту выдумаю хоть десяток.
Мы часто говорим об Имро. Ева все расспрашивает про Шанё Стрелецкого. Сдается, она уже примирилась даже с его веснушками на лбу: ведь ее солдатика перевели в Ружомберок. Из-за этого ей даже не хочется на каток ходить. Но я ее все же раз вытащила, и хорошо сделала. Только я начала зашнуровывать ботинки в раздевалке, как заметила, что ко мне приближаются черные мокасины. Одна пара,
— Наконец-то явилась! — буркнул он, не поздоровавшись.
Что значит «наконец»? И где Имро? Почему его нет?
— Болтаюсь тут из-за тебя третий день, — сердито продолжал Шанё, — и всякий раз выкладывай полтинник за вход!
Третий день! Шанечко, золотой! Спросить его об Имро? Или не спрашивать?
— Имро посылает тебе привет и еще вот это, — он протянул мне какую-то бумажку. — Это в вашу заплеванную «Палацку». Приходи железно! Ну, я пошел. Пока!
И он исчез раньше, чем я успела позвать Еву.
Я рассмотрела бумажку: билет в кино «Палац» на завтра, на 16 часов. Ряд 13-й, место 4-е. Я увижу его, увижу!
Кое-как зашнуровала ботинки и вырвалась на лед. Будь у меня сейчас крылья, никто бы меня не удержал! Взлетела бы я к железным балкам и закружилась бы под стеклянной крышей, как птица!
Пока Ева выползла из раздевалки, я обежала уже добрых двадцать кругов. Я тут же потащила ее к перилам, показала билет.
— Я скажу, что с тобой пойду, хорошо? А ты побудь где-нибудь полтора часика, а потом мы вместе вернемся. Ладно, Евочка?
Ева, правда, согласилась, но вид у нее был достаточно насмешливый. Я знаю почему. Если б еще она знала, что произошло между мною и мамой, то-то бы торжествовала! И вдруг, словно она была колдуньей и умела читать чужие мысли, Ева спрашивает:
— Что же ты не попросишь разрешения у мамы? Или ты уже иначе на это смотришь?
Это меня ужасно задело, но я ничего не показала, потому что теперь главное было, чтобы Ева согласилась быть ширмой.
— Понимаешь, — сказала я ей, — во всем лучше соблюдать меру. В том деле все они одинаковы. Никак не поймут, что мы уже не маленькие.
Еве, конечно же, этого было мало.
— А что я тебе говорила! — вякнула она противным тоном. — Но на меня ты можешь положиться. Я тебя не выдам.
Господи, как она меня злит! Вид делает такой заговорщический, словно пойти с Имро в кино — это бог знает какое преступление! Не выдаст!!! Если б я могла обойтись без нее! Но делать нечего, остается только молчать и терпеть. К счастью, меня грел билет от Имро, который я держала в перчатке, а с такой поддержкой я все перенесу.
Я перевела речь на приемные экзамены — они наводят на Еву дикий ужас, и тогда она перестает допекать меня. Дома ее держат в ежовых рукавицах. Отец пообещал придушить ее, если она провалится. Умно, нечего сказать! Ева уже и сейчас трясется, и легко может случиться, что она со страху и на экзаменах не пикнет.
— Знаешь что, Оля, — сказала вдруг Ева, — давай поклянемся, что если одну из нас не примут в двенадцатилетку, то и другая
Ну, знаете, это дело серьезное, потому что я должна окончить двенадцатилетку, если хочу попасть в художественное училище. Я не ответила сразу, а Еву это так обидело, что она едва не разревелась прямо на улице.
— Я знаю, — взорвалась она, — тебя отец по протекции устроит, а я повисну в воздухе! Тебе ведь все равно, если меня дома убьют!
Этим она меня окончательно взбесила. Разговорчики насчет всяких протекций я никому не позволю! И в то же время мне было немножко жалко Еву, потому что отец у нее очень суровый. Когда он в плохом настроении, то швыряется в детей шлепанцами и в самом деле лупит Еву за всякую ерунду. Из-за этого она уже убегала из дому, но это плохо кончилось — когда она вечером вернулась, отец выдрал ее как Сидорову козу. Тоже мне геройство — драться с девчонкой! Ева теперь только молча страдает да ждет, когда начнет сама зарабатывать. Тогда она подыщет себе однокомнатную квартиру и домой больше носу не покажет, и, по-моему, она совершенно права.
— Я уверена, ты экзамены сдашь, — сказала я. — Но если тебя вдруг не примут, а меня — да, то я тоже плюну на двенадцатилетку и поступлю с тобой куда-нибудь еще. В училище прикладного искусства, например.
Ева довольно недоверчиво взглянула на меня. А если бы она еще знала, что я только что заняла с моим циклом «Дети» первое место в школьном конкурсе, она бы мне и подавно не поверила. Но я-то сказала так всерьез. Когда я даю слово, то держу его, как бы трудно мне ни было, потому что я знаю, что такое дружба. (Имро тоже знает. Завтра я его увижу!) А из двенадцатилетки меня, может быть, все равно вытеснит Бабинская. Протекции у меня нет, да я и не хочу ее иметь никогда!
— Не бойся, Ева, — сказала я весело, — на будущий год снова будем сидеть вместе. Не все ли равно, в десятом классе или в какой-нибудь другой школе?
Мы взялись под руки, и так мы стали близки друг другу, как никогда с самого рождения. И не только в тот день — на следующий тоже.
Ева сдержала слово. Когда мы с Имро выходили из кино, она ждала нас на улице, стуча зубами от холода.
— Надеюсь, в следующий раз вы пойдете хотя бы на двухсерийный!
Порой она бывает очень ехидной, но на улице и впрямь была порядочная холодина.
— Я о тебе подумала, — сказала я. — Имро мог бы привести с собой Шанё, и в следующий раз пошли бы вчетвером. Как ты?
Ева дернула плечом: это бы ее вполне устроило. А Имро, хитрец, молчал как рыба. Он предпочитает быть со мной вдвоем. Я тоже, но и Еву надо понять. Факт, что в кино я о ней и не вспомнила. Забыла абсолютно обо всем, даже о фильме. До середины я еще кое-как следила за действием, а потом Имро взял меня за руку, чего перед этим никогда не случалось.