Эпоха рыцарства
Шрифт:
Правда была в том, что как женские, так и мужские монастыри боролись с основным направлением процветающей и бурно развивающейся эпохи, в которую интуиция простого смертного должна была как можно глубже смешаться с миром и подражать его повышающемуся уроню жизни, уровню комфорта и элегантности больше, чем в ранние и более варварские эпохи, искать убежище от мира во всеобщем посвящении себя церкви через монастырь. Симптоматично было то, что во многих обителях не только аббат и приор, но большинство послушников имели отдельные комнаты. В Лонсестоне, епископ Экзетерский Грандиссон обнаружил, что каждый каноник владеет не только отдельной кельей, но и пажом, грядкой, голубятней и собакой. Личные расходы монахов на пряности, одежду и даже плата за услуги, оказанные монастырю, ослабляли бескорыстный дух обители; монастыри все больше и больше приближались к менее жестким идеалам белого духовенства и коллегиатских капитулов. Показательно то, что большинство монастырей, основанных в XIV веке, переняли этот более свободный образ жизни. Бок о бок с монастырями, чье население медленно сокращалось, расцветало огромное количество коллегиатских капитулов, чьи пребенды предлагали их основателям патронаж, подобный тому, который осуществлялся в белых церквях и который не мог предложить ни один монастырь, из-за своего основного правила обязательности жизни внутри его стен. Некоторые из них являлись учреждениями короны, подобно церквям Св. Стефана в Вестминстере и Св. Георга в Виндзоре, а также более старых королевских «приходов» Бридгнорта, Св. Марии Магдалины и Уимборнского кафедрального собора. Другие были основаны епископами подобно Уэстбери-на-Триме и Оттери Св. Марии, который был учрежден во время французской войны епископом Грандиссоном на конфискованные деньги, принадлежавшие декану и капитулу Руана. Крупные магнаты подобно графам Уорика и Ланкастера также жертвовали или сами учреждали
351
В своих «Английских соборах» Джон Гарви подсчитывает, что в конце средних веков в Англии существовало более ста церквей кафедрального типа, четверть которых была полностью разрушена, от других же остались только руины.
Если монастырское духовенство слишком смешивалось с миром, которого, как предполагалось, они должны были избегать, белые же братья считали своим долгом находиться в миру. Ибо на каждого монаха на дороге приходилась дюжина нищенствующих братьев. Их можно было встретить при королевском дворе, в замке барона, в лавке купца, на сельском лугу, в пристанищах порока и глубочайшей нищеты. Говорили, что везде, где пролетит муха, можно увидеть «также и монаха». Именно они в дни Св. Франциска и Св. Доминика вывели христианство из укрытия на улицы и в поля. С тех пор, в конце XIII – начале XIV вв., они господствовали в теологической жизни нации. Но хотя монахи-попрошайки, как их называли, все еще оставались главными проповедниками эпохи, они уже не являлись бескорыстными и нищими святыми, «следующими нагими за Христом», какими впервые предстали сто тридцать лет назад. Следуя заветам основателей Ордена, они до сих пор просили подаяния повсюду на своем пути, хотя необходимость в этом давно отпала. Со своими великими международными орденами – францисканцы в серых одеяниях, доминиканцы в белых туниках и черных плащах, кармелиты, августинцы, все из них с сорока или более монастырями в Англии – они владели огромным богатством, монастырями и церквами; некоторые из них, как, например, знаменитая высотой в триста футов церковь Серых братьев в Лондоне, почти столь же великолепная, как и церкви гораздо больших аббатств. Более века пожертвования и завещанные наследства богачей лились в их сундуки и, будучи исповедниками королей, знати и купцов, они обладали огромным влиянием. Хотя самыми сильными в торгующих шерстью городах, чьи бюргеры заполнили огромные новые нефы, которые были возведены на их средства, их можно было увидеть повсюду, совершавшими богослужение как для богатых, так и для бедных, и используя популярные и даже сенсационные способы, чтобы обратить в свою веру и убедить внести пожертвование ордену.
Универсальная их привлекательность отчасти выросла из популярного стиля проповедования – искусства, которому они тщательно учились и в котором превосходили неграмотных и мало путешествующих приходских священников – и от понимающего и вкрадчивого способа, с каким они выслушивали исповеди, и готовности, с которой, по словам множества критиков среди светского и монастырского духовенства, они давали отпущение грехов, в особенности тем, чьи деньги соответствовали тяжести совершенных грехов. Они проявляли кипучую деятельность на обоих концах социальной и культурной лестницы, играя ведущую роль в обучении и теологических и философских спорах университетов Оксфорда и Кембриджа и угождая вкусам доверчивых и необразованных людей своими яркими и зачастую грубыми рассказами и сравнениями. Этот гениальный подход мирского человека сочетался с высоко эмоциональной привлекательностью, и они пользовались особым успехом у женщин, которым весьма импонировали их веселость, хорошее чувство юмора и «сегодня здесь, завтра там» подход, по словам их недоброжелателей, даже чересчур импонировали [352] .
352
«Когда благочестивый человек / Из монашеского ордена приходит к нашей госпоже, / Нет у него ни стыда, ни совести / Но он выполняет свое желание... / Каждый, кто хотел бы здесь жить, / Имея при этом хорошенькую дочь или жену, / Надеется, что никакой монах не будет их исповедовать». Political Poems and Songs (Ed. Wright), I, 263-8, cit. Rickert, 375-6.
Из-за того, что их проповеди изменяли характер общедоступного богослужения, кафедры, возвышавшиеся на узких подпорках в форме перевернутых бокалов под яркими балдахинами, – в наше время их можно увидеть только в соборах и возле молельных крестов, находящихся под открытым небом, – стали частью сокровенной обстановки церквей богатых городов. С них монахи в капюшонах с помощью выразительных жестов произносили речи, приводившие в восторг паству, дамы в апостольниках и платках располагались вокруг на скамьях, в то время как их мужья стояли позади, прислонившись к колоннам, а простолюдины сидели на корточках или на камнях, покрытых тростниковыми подстилками. Во времена, когда не существовало газет, и лишь немногие умели читать, такие проповеди оказались весьма захватывающими, приправленными не только эффектными историями и остротами, но и новостями со всех концов Европы. Проповедники, читавшие их, умели как тонко льстить своим слушателям, даже когда те критиковали их, так и подвергать осуждению недочеты остальных, что делало их наставления – в своих лучших и проникновенных речах – не только религиозным переживанием (опытом), но и превосходным развлечением. В дошедших до нас записях XIV-XV вв., где некоторые сделаны на родном языке, а некоторые переведены на более благопристойную латынь, можно проследить за их техникой. «Вы хотите, чтобы я поведал вам о почтенных женщинах, – начинает один, возможно, подмигивая, чтобы выказать свой упрек. – Я собираюсь рассказать что-то кроме того, что я вижу ту старую даму, которая спит вон там... Ради Бога, если у кого-нибудь есть булавка, пусть он ее разбудит». Другой проповедник рассказывает о «маленьком черном бесенке», который бегает вокруг во время проповеди и «затыкает уши и закрывает глаза слушающим, делая их глухими и заставляя уснуть», или о крохотном старательном дьяволе, наполняющем целые мешки словами тех, кто «ведет пустые разговоры, болтает» в церкви и обходит стороной искренне молящихся [353] . Его можно увидеть за этим занятием в монастырской трапезной в соборе Или; искусный мастер, вырезавший его, должно быть, слышал такую проповедь.
353
Owst Preaching, 175-8, 186. Его звали Титтииуллус, и однажды, пойманный за своим делом бдительным монахом, он объяснил, что должен ежедневно представлять своему хозяину, Дьяволу, «тысячу мешков, наполненных слабостями и небрежностями, а также словами, какими обмениваются прихожане во время чтения или пения в вашем ордене, или же буду мучительно наказан». Eileen Power, Medieval People, 70.
Это проповедничество имело серьезные последствия. В дни широкой региональной дифференциации оно помогало создать общенациональное мнение, диалект и речь. Гораздо больше, чем могли писатели во времена, когда еще не было создано печатание, проповедники со своими сравнениями, высказываниями и остротами знакомили мужчин и женщин всех слоев общества со словами, пришедшими из половины западных языков и диалектов. И в эпоху поразительной социальной несправедливости и все более увеличивающейся разницы между богатыми и бедными они создали атмосферу внимания, в которой неравенство людей больше не могло считаться полностью неопровержимым. Церковь не учила, что люди равны; наоборот, она утверждала, что мир, как и небеса, является иерархичным, и каждый человек занимает предназначенное ему место и должен почитать и повиноваться тем, кто у власти. Однако живое изображение монахами судьбы, что ожидала неправедных людей, делало очевидным даже самым недалеким людям то, что никто, от короля до последнего нищего, не сможет спастись от адовых мук, если не соблюдает справедливость заповедей. Богатые, вещал в своих назиданиях доктор Бромиард, великий доминиканский проповедник, обманываются, думая, что они сами хозяева своего богатства, в то время как на самом деле они лишь его хранители на короткое время. «Все произошли от одних и тех же прародителей, и все пришли из одной же грязи». Где, вопрошал он, князья зла, короли и лорды, жившие в гордости и владевшие огромными дворцами, поместьями и землями, которые правили безжалостно и сурово, дабы обрести наслаждения мира? «Из всех своих богатств и лакомств у них сейчас ничего нет с собой, а черви пожирают их бренные тела. Вместо дворца, зала и комнаты их души будут томиться в глубоком адовом озере... Вместо ароматических ванн их тела будут погребены в узких могилах в земле, в ваннах чернее и омерзительнее, чем любая ванна из смолы и серы. Вместо бурных объятий их ожидают раскаленные адские угли... Вместо жен у них жабы, вместо огромной свиты и массы последователей их телами овладеют толпы червей, а
354
Owst, Literature and Pulpit, 293-4.
Хотя монахи и имели огромное влияние в Церкви, они более не могли обладать всеми высшими должностями, как в дни Фомы Аквинского и Св. Бонавентуры. Затем череда великих университетских докторов с северного острова, читавших лекции в школах Парижа и Оксфорда, внесли вклад в самый поразительный расцвет абстрактной мысли со времен античности. Среди выдающихся философов того времени – Александр Гельзский, Адам Марш «прославленный доктор», Томас Йоркский и Роджер Бэкон; три других известных английских схоласта, двое из которых были монахами, Св. Эдмунд Рич, Килуордби и Печем, по очереди сидели на престоле Св. Августина в Кентербери [355] . И даже еще более знаменитый ученый, Дуне Скот, францисканец из Роксбургшира, высказавший предположение о вероятности существования Бесконечного Бытия, доказав математически, что бесконечность существует, – революционизировал философскую идею, успешно бросив вызов умозаключениям великого Св. Фомы Аквинского, «ангельского доктора», который намеревался примирить в едином разумном гармоничном целом все достоверные знания и скрытую истину. Другой францисканец, родившийся в одной из деревень Суррея в первые годы правления Эдуарда I, Уильям Оккам, доказав с неопровержимой логикой, которую никто не мог опровергнуть, невозможность построить мост через залив между разумом и верой, установив постоянную границу между натурфилософией и теологией и оставив Церкви усложненный способ размышления об одном и вере в другое, упрочил церковную власть как единственную основу религиозной веры: план, насыщенный угрозой веку скептицизма.
355
«В любом списке дюжины или около того наиболее влиятельных магистров периода 1200-1350 годов содержится больше имен англичан, нежели представителей любой другой национальности». D. Knowles, The Evolution of Medieval Thought, 279. Об истоках университетов в Англии смотри Makers of the Realm, 328-9.
В течение XIV в. существовала реакция на чрезмерный интеллектуализм и остроты этого великого ученого. Главным вкладом университетов стало не столько воспитание философов и диалектиков, сколько людей, подходящих для высших должностей Церкви и Государства. Хотя неотступно следуя к своему логическому концу, – иногда так яростно, что архиепископу, папе или королю приходилось усмирять спорщиков, – теологические дискуссии ученых умов теперь затрагивали предметы, более понятные основной части христианской церкви: господство и милосердие, спасение некрещеных, предопределение и свободная воля, достоинство и опасности бедности и нищенства. В этих спорах братья более не добивались полной победы, им бросали вызов светские магистры, получившие образование в маленьких колледжах братьев-священников, недавно образованных в Оксфорде и Кембридже, в то время составлявших около трети от их размеров.
Эти колледжи не предназначались для множества недисциплинированных молодых людей – большинство из них едва вышли из детского возраста – которые, предаваясь учебным занятиям под номинальным контролем канцлера епископа епархии или magister scholarum, жили в подвалах и на чердаках или в переполненных меблированных комнатах или залах, нанятых регентами для своих учеников [356] . Их целью было обеспечить в шумной и убогой сумятице средневекового университета прибежище для нескольких серьезных ученых, большинство из которых уже получили степень, спокойную атмосферу, освободить от материальных проблем, подчинив церковной дисциплине. В теории Церковь была ответственна за передвижение голодных, одетых в лохмотья клерков, стремящихся к образованию или в надежде на выгодную должность, которые просили подаяния, пересекая всю Англию, дабы заполнить устеленные соломой, продуваемые всеми ветрами, похожие на сараи аудитории регентов. Получив базовое образование в обеспеченных постоянными доходами грамматических школах – только в Линкольншире было восемь таких образований – или в одной из кафедральных школ, учрежденных Латеранским собором при каждой крупной коллегиальной церкви, они находились под покровительством Церкви. Хотя практически ни церковь, ни светские власти, от которых их столь ревностно защищали, не имели никакого реального контроля над ними. Очень немногие без опоры на личное состояние или бенефиции могли завершить долгий изнуряющий курс диалектики, дискуссий и лекций – четыре года требовалось для получения степени бакалавра и семь – магистра, – требуемый для того, чтобы получить желаемое позволение от Церкви на преподавание. Нищета, болезни, таверны и публичные дома, ночные драки на ножах и дубинах на Гроп Лейн или под стенами Гаттер-Холла уносили многие жизни; то же делали и постоянно разражавшиеся кровавые стычки между различными группировками: между Оксфордом и Кембриджем, Севером и Югом, Англией, Уэльсом и Ирландией. По меньшей мере дважды – в 1264 году, когда многие учителя и студенты переселились из Оксфорда в Норгемптон, и в 1334 году, когда произошло подобное перемещение в Стэмфорд, – казалось, что может возникнуть третий университет. Но Корона и церковные власти запретили это и, поддержав монополию Оксфорда и Кембриджа, обеспечили то, что в то время как во Франции было пятнадцать университетов, в Англии оставалось только два – обстоятельство, в будущем обеспечившее создание в большей степени национальной, нежели провинциальной культуры для профессионального правящего класса.
356
Пища в такие общежития – некоторые из них, как, например, Бразеноус и зал Сент-Эдмундс, позже стали колледжами – обеспечивалась из общего фонда, который назывался commons: термин до сих пор в ходу в Оксфорде и Кембридже. Дополнительная пища, которую каждый покупал для себя лично, была известна под названием battels. Social England, II, 64.
Самые первые попытки внедрить стабильность в ученую жизнь были предприняты монахами, все четыре ордена которых учредили монастыри для собственных членов в обоих университетах. Однако, несмотря на растущее число епископских лицензий, гар оптированных молодым священникам с приходом, желавших посещать школы, почти ничего не было сделано для тех, кто собирался стать светским священником, за исключением нескольких элементарных предписаний для сохранения порядка в залах. Время от времени некоторые благочестивые прелаты или землевладельцы обеспечивали стипендию или учреждали университетский благотворительный фонд, чтобы дать возможность какому-нибудь юноше учиться там в обмен на мессу, отслуженную по его душе, и вплоть до конца правления Генриха III два маленьких корпоративных учреждения, Университетская Зала и Палата Баллиоля, были основаны на деньги, жалованные для этой цели. Событием, предопределившим будущий характер университетского образования в Англии – хотя никто в то время и не мог предвидеть этого, – стало обнародование в 1274 году епископом Рочестерским, Уолтером де Мертоном, статутов об Оксфордском колледже, который он основал и обеспечил средствами, полученными от своих суррейских владений с целью готовить выпускников для деятельности священника. Это касалось только около двадцати объединенных вместе ученых или собратьев, подобно монахам, разделявших общий зал, часовню и спальню, находившихся под началом собственных чиновников, пока они учились на высшую степень в университете. Но такой колледж стал моделью для некоторого количества подобных самоуправляемых колледжей, каждым из которых управлял выбранный директор, магистр, провост, ректор или начальник, обеспечиваемый достаточным количеством земель или соответствующими церквями, чтобы снабжать собратьев жильем, пищей, одеждой и материальным достатком, пока они не получат приход.
Самый первый кембриджский колледж, Питерхаус (Палата Св. Петра), был основан епископом Илийским, Хьюго Болшемом, лет десять спустя после мертоновского и по аналогичным правилам. Во времена Эдуарда II, а затем Эдуарда III были учреждены еще три оксфордских колледжа и семь кембриджских. В Оксфорде: в 1314 году Степлдон или Экзетер Холл (Экзетерская Палата), в 1326 – Ориель, вначале носивший название «дома схоластов Св. Марии», и Куинс колледж (колледж Королевы) в 1340 году; все они были основаны церковнослужителями, связанными со Двором, а два последних – под королевским патронажем. В Кембридже – Майклхаус (Дом Св. Михаила) в 1324 и Кинге Холл (Королевская Палата) в 1336 году – оба позже были объединены в тюдоровские времена в учреждение Тринити (Св. Троица) – были основаны, чтобы готовить клерков для королевской службы, первый – чиновниками и судьями казначейства, последний – на субсидии Короны. Клэр был основан в 1338 году последней наследницей Глостера, а Пемброк – в 1347 году овдовевшей герцогиней, чей муж возглавлял умеренную партию в дни Ордайнеров. Гонвилль или «колледж благословенного Благовещения Богоматери» и Тринити-холл (Палата Св. Троицы) основали церковники й 1348 и 1350 годах; Корпус Кристи (колледж тела Христова) – в 1352 двумя кембриджскими союзами, во главе которых стоял победитель при Обероше Генрих Ланкастерский.