Эпоха рыцарства
Шрифт:
На протяжении XIV века более половины английских епископов было занято на государственных должностях. Многие из них получили свое назначение через административную службу при дворе короля. В 1300 году епископство было представлено только двумя гражданскими служащими, спустя четверть века их было уже 12, большинство из них служили в ведомстве Гардероба или являлись его бывшими чиновниками. При Эдуарде III епископы находились в наиболее привилегированном положении, занимая посты хранителя Малой печати, в 1350 году шесть из семнадцати епископов имели государственные должности [320] . Хотя в Англии никогда и не существовало аристократической монополии на высшие церковные посты, как в некоторых континентальных странах, около пятой части епископов происходило из землевладельческих и рыцарских семей, окружавших трон, – Бомонов, Кобемов, Беркли, Бергершей, Куртене. Большинство же являлось выходцами из средних слоев, а в некоторых случаях встречалось и низкое происхождение. Где-то каждые двое из трех имели университетское образование, обычное в области церковного права – предмета, наиболее полезного для исполнения обязанностей королевского и баронского чиновника.
320
Pantin, 12; R. Highfield, «The English Hierarchy in the Reign of Edward III» (R. H. S. T. 5lh series, VI 133).
Такие прелаты недолго задерживались в сельской
321
Название Экзетер-Стрит на Стренде все еще напоминает о его лондонском дворце, так же, как и Или Плейс рядом с Холборном говорит о том, что в этом месте находился средневековый замок епископов Или.
Даже при исполнении своих чисто церковных обязанностей епископ в XIV веке являлся администратором, управляя богатством и осуществляя правосудие в своем диоцезе и имениях, которой наделило его благочестие и набожность прошлых эпох. Если он был не занят на королевской службе, то он должен был посещать каждую часть своего диоцеза, выясняя либо лично, либо через своих чиновников положение дел в каждом приходе или религиозном доме, который не был высвобожден специальной папской буллой из-под его юрисдикции. Он должен был посвящать в сан священников и вводить вновь получивших в бенефицию, благословлять молодых, собирать синод клириков диоцеза, освящать церкви и выпускать лицензии для капелл и частных часовен, а также отлучать от церкви или каким-либо другим образом наказывать мирян, не платящих десятину, отказывающихся от наложения епитимьи за свои грехи или совершивших преступления или святотатственные действия на территории святого храма. Его должность заключалась не столько в том, чтобы учить и наставлять свою паству, сколько дисциплинировать ее. Он был обычным судьей – judex ordinarium – в своем диоцезе. Как его «Господь Отец» он должен был осуществлять проведение закона Церкви в жизнь и исправлять и наказывать грешников. Словами Ленгленда, его чиновники «собрались на краю, чтобы вытаскивать людей из Ада... и бросать туда грешников».
Ему помогало огромное количество различных судов, осуществлявших канонический или церковный закон. Его собственный епископский суд, под председательством либо его самого, либо его канцлера, рассматривал особо тяжелые церковные преступления и такие моральные провинности мирян, как лжесвидетельство, ростовщичество, нападения на монашек и нарушение права церковного убежища на неприкосновенность – права Церкви предложить ограниченное, а в некоторых случаях, и неограниченное убежище на Святой Земле для скрывающихся от правосудия. Дела, которые не требовали личного вмешательства епископа, рассматривались в суде консистории диоцеза под председательством ученого церковного юриста, который назывался принципалом, в то время как в главных отделениях диоцеза другой церковный дигнитарий, архидьякон, осуществлял, лично или через помощников, епископские функции по посещению и наказанию прихожан. В самом большом английском диоцезе – Линкольне, существовало восемь архидьяконств; в других же, таких, как Рочестер, Или или Карлайл, только одно. Более мелкие юридические подразделения, часто соотносившиеся с сотнями или вапентеками графств, управлялись сельскими дьяконами или деканами, чьи полномочия, однако, к изучаемому времени выходили из употребления.
Окружение епископа называлось фамилией или семьей и включало капелланов, регистраторов, нотариев, клерков, придворных рыцарей, йоменов и конюхов. Наиболее важным его членом был главный викарий, которому он делегировал все функции, которые он не мог исполнять лично, за исключением тех, для которых был необходим епископский сан, то есть рукоположение, конфирмация и освещение церквей. Для их исполнения, если он отсутствовал или был занят при дворе, он мог нанять викарного епископа, обычно из состава свободных епископов-миссионеров, которые, отправляясь по приказу папы в диоцезы языческих земель – «in pertibus infidelium» – или в дикие районы Ирландии, не могли осуществлять своих функций, но получали вознаграждение за свой приход [322] . Даже с такой помощью сознательный епископ, не занятый постоянно при дворе, должен был постоянно путешествовать по своему диоцезу, останавливаться в том или ином из своих епископских маноров или религиозных домах или ректорств. Оливер Саттон, прелат с глубоким осознанием своих обязанностей перед паствой, царствовавший над Линкольном на протяжении последних двух десятилетий XIII века, ночевал под разным кровом по крайней мере раз в неделю на протяжении практически всего времени нахождения в должности.
322
Hamilton Thompson, 48-49.
Между жизнью такого магнифика и бедным священником, который служил простым англичанам, пролегала такая же пропасть, как между Цезарем Августом и основателем христианской веры. Священник приходской церкви был обычно сыном крестьянина, ведущим такой же образ жизни, как и его паства. Обученный в лучшем случае в монастырской или грамматической школе достаточному знанию латыни, чтобы читать писание и произносить службу на языке, перед которым благоговели его прихожане, но недостаточного для того, чтобы понимать латинскую речь, будучи единственным образованным человеком в приходе, он жил подобно любому другому крестьянину, обрабатывая небольшой клочок земли или «пасторский двор» – держание, которое состояло из 50 или 60 акров и находилось на общинных полях. Он также получал взносы и подношения от прихожан за совершение крещений, свадеб, благодарений, посещений умирающих и похороны – традиционный взнос за упокой души у открытой могилы. К XIV веку почти в каждой деревне имелся собственный ректор или пастор – persona данного места – служивший в церковной административной единице под названием приход и обеспеченный законом получать с каждого прихожанина десятую часть имущества или десятину. Но в случае многих более богатых приходов право представления на приход или advowson, как его называли, отдавалось его патроном – возможно, потомком того, на чьи пожертвования была основана церковь, – монастырю, колледжу, кафедральному собору или другому церковному учреждению, которое, аккумулируя огромное количество своих
Именно таким образом большая часть богатств, которая была предназначена для исцеления страждущих, – главной задачи церкви, – была приспособлена к другим нуждам [323] . К концу царствования Эдуарда I около пятой части церквей страны находилось в таком владении. Тогда как около трети их дохода доходило до приходских священников, а так как предполагалось, что держатель паствы должен посвящать две трети своей десятины содержанию алтаря и помощи беднякам прихода, то как приходская беднота, так и церковные постройки, обычно находились в пренебрежении. Лишенный большой десятины, викарий склонялся к тому, чтобы выбивать из своих прихожан «малую» десятину – а именно она сильнее всего била по крепостным крестьянам и мелким землевладельцам – и тратить слишком много времени на обработку своего приходского участка земли и уходом за скотиной. Озабоченность простого приходского духовенства сельскохозяйственными делами постоянно отмечается в записях епископского двора того времени. Во время посещения архидьякона служка одной девонширской церкви жаловался, что викарий, хотя и во многих отношениях достойный человек, держит свою скотину на церковном дворе – «отчего он ужасно затоптан и сильно загажен» – присваивает церковный лес для строительства своей фермы и варит свой солод и хранит свое зерно в нефе церкви, «отчего его слуги, входя и выходя, открывают дверь и, во время бури, врывается ветер и обыкновенно срывает с церкви крышу» [324] .
323
Так, большая десятина с Эшби, графство Нортгемптоншир, предназначалась для содержания хора мальчиков нового Ангельского хора в Линкольне, что явилось причиной того, что мы знаем это место как Эшби Пуерорум или Бойз Эшби (от слова boy – мальчик). Rosalind Hill, Oliver Sutton, 5.
324
Medieval Panorama, 177-178.
При этом существовала определенная компенсация. Для простого селянина церковь представлялась человеком из его класса, привыкшего с детства к тем же сельскохозяйственным занятиям и образу жизни, как и он сам. Хотя он, может быть, и не был способен толковать латинские проповеди и службы, он пел наизусть у алтаря, и хотя у него, возможно, и были некоторые трудности при посвящении в сан, чтобы удовлетворить епископские требования, но он владел необходимыми средствами или гарантиями, «титулом» как это называлось, чтобы предотвратить наложение повинностей на диоцез, ибо он понимал проблемы тех, для кого совершал богослужения. В рыночных городках и нескольких наиболее богатых сельских приходах приходским священником мог быть влиятельный человек, подобно чосеровскому пастору из Трамплингтона, который дал за своей дочерью – а по правилам, у него вообще не должно было быть детей – приданое, когда она выходила замуж за мельника. Обычно он был сыном мелкого фригольдера или отпущенного на волю виллана – ибо крепостной не мог вступить в ряды Церкви до тех пор, пока не получал вольную от своего лорда – со средним доходом в наиболее процветающих восточных графствах в 10 или 11 фунтов в год, что равно примерно той же сумме, но в неделю, по современным меркам. В некоторых случаях его заработок исчислялся только 3 или 4 фунтами в год, не более чем доход крестьянина с двенадцати акров возделываемой земли. Его симпатии и интересы совпадали с симпатиями и интересами прихожан, даже если его бедность иногда приводила к спорам о том, какие взносы они должны были платить, или втягивала их в наиболее нелюбимую форму приходского отлучения от Церкви, «отлучение за десятину».
Реформаторам нравственности, подобно великому проповеднику доктору Райпону из Дарема, или знаменитым философам и университетским докторам подобно Роджеру Бэкону из Оксфорда, такой бедный сельский пастор казался немногим лучше «дикой скотины», который, погрузившись в подсчеты зерна и приплода скота, едва может изложить какой-либо канон веры и пригоден только для «бормотания заутренних и месс». Своими прихожанами он наделялся мистическими способностями, на которые полагались их надежды на награду или страх наказания после окончания своей тяжелой короткой жизни на бренной земле. Когда при звучании святого колокола он стоял перед алтарем и вел мессу, осуществляя посредством своего сана таинственное превращение хлеба и вина в плоть и кровь Христову, он казался представителем почти иного мира. А когда приходила смерть и он торопился к постели умирающего с фонарем и колоколом, святой водой для окропления, маслом для помазания и дароносицей, в которой хранились святые дары, от него и его способности даровать отпущения грехов и осуществить таинство последнего помазания зависела готовность мечущейся и одинокой души пройти через спасение или вечные муки.
Страх гнева Церкви, который мог оставить грешника без исповеди и брошенного в пучину вечных мук, был очень хорошо знаком средневековому христианину. Его жизнь была короткой и ненадежной, смерть постоянно маячила перед глазами. Он знал, как жестока может оказаться природа и его собрат – человек; какие разрушительные силы сокрыты в них. К боли и страданиям этого мира воображение его языческих предков добавляло страх еще больших страданий по ту сторону могилы; древние языческие боги продолжали жить с ним, но под новыми именами. Его ум был охвачен мыслями о демонах, которые «летают в воздухе, как пылинки на солнце», о дьявольских искушениях, которые могут появиться в любой момент в любой личине, человека или животного – обезьяны, женщины, Паука, собаки, ведьмы, даже епископа на кафедре – и ввести его в какой-нибудь фатальный грех, который мог лишить его надежды на спасение. Эти страхи усугублялись картинами на стенах каждой церкви: преисподняя, в которой плавились грешники, где были «огонь и сера», «ядовитые черви и змеи» и черти со сверкающими глазами и фальшивым хохотом, поворачивавшие своих жертв вилами в горящей смоле в вечной пытке. «Некоторые будут гореть, – так начиналась одна из средневековых проповедей, – в пылающем огне, который в десять раз горячее, чем любой другой костер в мире; некоторые будут висеть за шею, а бесчисленное количество чертей будет выдирать их члены и жалить их тела тлеющими головнями... Там будут мухи, сосущие их плоть, а их одежда будет состоять из червей... И повсюду будут слышны рыки чертей, плач и скрежет зубов и вопли проклятых, кричащих: „Ура, ура, ура, как великолепно в этой темноте!”» [325]
325
Owst, Preaching, 336-7.