Эра цепей
Шрифт:
— Ты чего к собаке пристал? — тяжело вздохнула фигура в ярко освещенном дверном проеме. Она поправила очки, смахнула со лба прядь выбившихся из хвоста волос и усмехнулась: — Изголодались по женскому вниманию, Евгений Иванович?
— Любовь Васильевна! — осадил юноша, захлопывая дверь машины. — Вы чем языком чесать, лучше б с пакетами помогли. Не клуб джентльменов.
Двое очкариков зыркнули друг на друга. Даже собака на мгновение затихла, пригнув торчащие ушки к голове. А затем, два голоса среди
— Небось весь вок мне раз… Разэтовал. Растряс. Как всегда. — пропуская юношу внутрь, Люба глянула в темноту, в холод, и хотела было закрыть дверь, но, вздохнув, добавила: — Ну заходи, заходи, господи.
Буся, радостно маша хвостом, забежала внутрь. В такой холод и собаку в обсерваторию можно, покуда кто из старших научных сотрудников не заметит.
— Тьфу ты, блин. Растряс, ага, — буркнула девушка, шурша пакетом. — Ну, хоть палочки не забыл, и на том спасибо. Продолжишь глицин пить — так вообще память как у слона станет.
Женя принялся разбирать пакеты. Что портится — в холодильник, что было горячим — на очередь в микроволновку. Ночь будет длинная, такие дежурства носили в себе отпечаток холода, завывавшего снаружи, и одиночества от ощущения отдаленности от людей. Оно и понятно, до ближайшей деревни на машине добираться не меньше получаса, а до Иркутска те самые полтора часа. Тут хочешь-не хочешь, а начнешь тосковать по простому, человеческому общению, особенно когда весь персонал десятый сон видит, а ты, как дурак, пялишься в мониторы, на которых ничего не меняется последние тридцать лет.
Микроволновка пропищала, и Люба вытащила из нее разогретую азиатскую гадость. “Догоняй”, лишь успела бросить она, и, подметая огромным халатом пол, скрылась в недрах обсерватории, направившись на свое рабочее место. Женя же, проводив ее взглядом, вздохнул, и вытащил из пакета одну-единственную грушу, какую успел урвать в это время года.
По пути к рабочему месту, он стал разбирать почту, которую едва успел забрать в уже закрывшемся отделении почты. Личные письма, разумеется, трогать не стал, это был бы совсем уж моветон даже для неприлично сблизившихся научных сотрудников, запертых вместе на отдаленной научной станции. Было одно, впрочем, которое мог открыть и он — письмо из РАН с несколько пугающей красной каймой на конверте. И чем дальше Женя читал его, тем беспокойнее его замерзшие после долгой дороги пальцы сжимали документ. Глаза под толстыми линзами очков прищурились, губы поджались, и любой бы, пожалуй, мог заметить по его лицу, что что-то не так, кроме единственной, кроме него, кто сейчас не спал.
— Опа-опа, это ж мне?! — ахнула девушка, буквально выхватив грушу у Жени. — Ну, Женёк, ты волшебник, по-другому и не скажешь. Спасибо, лапа мой.
Но даже ласковое слово не растопило вмиг заиндевевшее сердце юноши. То, что он прочел, не было простой сметой или приказом от руководства РАН, тут дело было серьезнее. Люба же, впрочем, как не замечала его смятения, так и не обратила на него внимания,
— Люб, тут это… — начал было юноша, когда девушка занесла было палочки над едой.
Но не успел ни он сказать в чем дело, ни она приступить к еде, как множество экранов, холодным голубым освещавшие пустую, гулкую комнату, замигали, ожили. Девушка так и застыла с палочками в руках, и лишь, по привычке своей, додумалась скрутить волосы в пучок и заткнуть его этими самыми палочками. Она вновь поправила очки, вся напряглась и приняла серьезное выражение лица, словно мраморная статуя.
— Погоди, — осадила она коллегу. — Погоди-погоди…
— Люб, — вздохнул парень. — Это из РАН. Нас закры…
— Погоди! — уже громче, настойчивее гаркнула она. — Ёлки, это что такое вообще? Ну-ка, за станцию, глянь на показатели!
От порыва ветра снаружи застонали телескопы. Люба ввела команду, и на всех ста сорока разом зажужжали приводы, стали отодвигаться чехлы. Сигнал усилился. В зеркальных лицах засверкали звезды.
— Хм, — Женя упал в кресло, вглядываясь в показания. — Это…
— Это не атмосферный ливень, — кивнула его напарница. — Смотри, излучение направленное, не рассеивается. Это… Луч какой-то. Женя!
— Не сплю, не сплю! — юноша оживился.
Тридцать лет тишины, груш и целых поколений, сменяющих друг друга. Ничего похожего еще не происходило — максимум, засекали идущий от микроволновки сигнал, принимая его за что-то иное, но такого не было никогда. Даже Буся нервно лаяла и скулила, подпрыгивая и перебегая из одного конца комнаты в другой.
— Так, давай, бегом в машину! Оно уходит в тайгу! — скомандовала Люба, сбрасывая халат и хватая с вешалки у выхода пуховик. — Живей, живей, нельзя потерять!
— А остальных разбудить?
— Времени нет, давай!
Затархтел уставший двигатель, не успевший даже остыть. Женя открыл багажник, протолкнул в салон аппаратуру, а Люба нервно стискивала пальцами холодный руль. Он запрыгнул на пассажирское сиденье, машина резко сорвалась с места.
— Веди! — прикрикнула девушка, кинув напарнику в руки навигатор.
Красные огоньки габаритов быстро удалялись, машина все дальше и дальше улетала прочь, в ночь, мимо оживленно шепчущих телескопов, по мелкому снежку. След от колес все растягивался, скрываясь где-то далеко, а двое, трясущиеся в своей маленькой тарахтящей коробке, то и дело перекрикивались, устремляясь все дальше в пустошь, к загадочному сигналу.
Сегодня и звезды сверкали ярче, и ветер как-то разом утих. И чем ближе приближались ученые к пункту назначения, тем тише вокруг становилась предгорная зима.