Эртэ
Шрифт:
Сергей Викторович вовремя оглянулся. Странно, почему он не заметил, как Марина покинула группу экскурсантов, которые уже входили в соседний зал. Значит ли это, что Мрина вновь направилась к фонтану. Он торопливо рванулся назад, словно предчувствуя что-то. Да он слышал её крик, он видел, как Марина медленно оседает на пол, он рвался к ней, но магический круг красной ленты, опоясывающий фонтан, не давал ему приблизиться к ней. Высокая черноволосая красавица в легких воздушных одеяниях древней восточной женщины склонилась над его женой. Неужели её никто не видит кроме него? Как странно ведёт
— Не-ет! Марина, нет…
Как больно сердцу. Какая дикая боль прорезает его, словно артерию, из которой хлещет алая кровь, что превращает прозрачные капли фонтана в кровавые слёзы…
— Ну-ну, молодая леди! Уже пора прийти в себя… пора…
Старичок-экскурсовод довольно энергично машет перед Марининым лицом своей соломенной шляпой, беспокойно поглядывая на каменное отверстие дверей. Он словно опасается, что кто-то ещё войдёт сюда, помимо небольшой кучки экскурсантов, совсем некстати замешкавшихся в соседнем зале, да мужа этой женщины, что с трудом отрывает от каменного пола вдруг ставшие неимоверно тяжелые ноги…
Но старик знает, что у этого молодого мужчины уже нет сил двигаться, нет сил сделать даже один шаг… Он стал каменным идолом, под ногами которого, на грязном зашарканном полу лежат две смятые, увядшие розы. Белая и красная…
Со старичком — экскурсаводом что-то тоже происходит. А может, он просто артист, и, довольно талантливый, потому-что он вдруг внезапно преображается, словно чувствуя слабость противника… На самом деле он высок и строен, и совсем не стар. У него сильные крепкие руки и сквозь маску морщин угадывается упругое молодое лицо, мужественное и даже красивое. Вот только глаза старика светятся холодным блеском восковой куклы, никогда не знавшей жизни. Едва ли страдания каменного идола вызовут в его глазах сочувствие, хотя его тонкие губы кривятся в презрительной усмешке гордеца. Одним сильным движением он поднимает Марину с пола, и с силой прижимая к себе, несёт её прочь из зала.
— Стой! Сто-о-о-о-ой…
Едва ли кому можно услышать тот шепот, что срывается с губ Сергея Викторовича. Да и не Сергей Викторович он больше, а идол… обычный каменный идол! Большой, холодный и беспомощный. Ещё стучит его сердце, но он знает, что осталось совсем немного, что холод камня скоро дойдёт до его сердца. Оно окаменеет, и когда это случится, его душа будет втянута в тот белый каменный фонтан, где печально журчит вода, отсчитывая каплю за каплей минуты и часы, дни и ночи, года и века воспоминаний, о прежней былой любви…
— Тебе только и остаётся, что хранить и лелеять эти две розы… — толи издевательский смех, толи сами мысли, безумные и противоречивые, скачут как молодые скакуны…
— Сделай же что-то! Останови его, останови! Вспомни, вспомни хоть строчку…
— Что вспомнить? Что? — готов кричать от бессилия Сергей Викторович своим глупым раскордашным мыслям, которые только мешают ему сосредоточиться…
Его взгляд падает на оброненную черную перчатку, что лежит на полу рядом с фонтаном. Отчаяние овладевает им, яростное, безумное…
— Помоги мне, о фонтан Слёз! Прошу, помоги…
Что
Его слабеющая рука тянется к черной перчатке, и крепко сжав её, он тут-же бессильно роняет её обоатно в каменную чашу фонтана. Но из последних сил доктор выхватывает эту мокрую перчатку из чаши, и с размаху бросает её в старика, уже почти скрывшегося за колонной…
Стон, и дикий рёв раненого зверя указывает, что цель достигнута. А ещё через мгновение в каменном проёме ханского дворца появляется улыбающаяся Марина. Она медленно бредёт вдоль стены, прижимая к груди тонкие руки. Она так слаба, что тут-же бессильно падает в объятия своего дорогого супруга. Но она не в обмороке. Нет! Она всё понимает, но она слишком счастлива, что-бы сейчас умереть…
— Как ты меня напугала! — шепчет Сергей Викторович, прижимая холодные руки Марины к своему разгоряченному лицу.
Они улыбаются друг другу, грустно и печально. Отчего эта грусть? Не навевает ли её этот прекрасный в своей простоте фонтан, как образец неиссякаемой печали и слёз?
Журчит во мраморе вода *
И каплет хладными слезами
Не умолкая никогда…
— Уйдём отсюда! — тихо просит Марина, и Сергей Викторович согласно кивает головой.
Да-да, это просто необходимо сделать! Но не так — то просто покинуть дворец. И они ещё долго, обнявшись, бредут по огромным длинным залам, с затейливыми узорами на стенах. И по дороге доктор с недоумением вглядывается в увядшую роскошь некогда богатого дворца.
Странно, но он вдруг понимает, что именно здесь, в этом, древнем скопище любви и ненависти, тоски, печали, и блаженного восторга, кроется та неимоверная боль, которую время не истребило, а превратило в нечто постоянное. Эта боль бьётся сквозь века, столетия и годы, превращаясь в ту слезу, что каплю за каплей уносит от нас всё дальше и дальше мраморный фонтан. Печальный фонтан Слёз…
Сии надгробные столбы *
Венчанны мраморной чалмою,
Казалось мне, завет судьбы
Гласили внятною молвою…
— Завет судьбы…завет судьбы… — молоточком билась в висках странная фраза стиха великого поэта, когда вдруг сильный рывок прямо таки выдернул Сергея Викторовича из той кроваво-красной пелены, что клубилась вокруг него словно горячий пар, застилая древние узоры стен и Марину, с любопытством взирающую на группу экскурсантов впереди…
— По-оз-вольте милейший доктор, потереть вам спинку! — тоненький голосок огромной лягушачьей головы был сейчас, в этот момент таким — же нелепым и противоестественным явлением, как и его возвращение из таинственных грёз.