Эйфель
Шрифт:
Тем не менее Компаньон прав: нынче вечером под американским флагом собрались все: и власть имущие, и горожане. А это неподходящий момент, чтобы распускать хвост.
— Все только и говорят, что о Всемирной выставке, представляешь? А ведь она состоится уже через три года. Можно сказать, завтра…
Гюстав притворяется, будто не слышит, хватает бокал шампанского с подноса и, отпив, брезгливо кривится:
— Ты заметил? Оно теплое! Нет, решительно, эти американцы…
Компаньон хватает Эйфеля за плечо и довольно грубо запихивает в угол, под старинную картину с изображением городка Кейп Винсент на озере Онтарио. На полотне он выглядит таким же дряхлым и унылым, как призраки, бродящие по комнатам
Жан указывает Гюставу на высокого мужчину, стоящего к ним спиной: тот нетерпеливо переминается с ноги на ногу, словно куда-то спешит.
— Видишь вон того верзилу? Он из Кэ д’Орсэ [6] . Говорит, что Фрейсине [7] нужен монумент, который мог бы представлять Францию на Всемирной выставке 1889 года.
— Монумент?
— Да. И они хотят возводить его в Пюто [8] , у ворот Парижа. Но для этого им придется построить подземную железную дорогу, как в Лондоне. Чтобы поезда проходили под Сеной.
6
Так называют Министерство иностранных дел Франции, расположенное на Кэ д’Орсэ (набережная Орсэ в Париже).
7
Луи-Шарль де Сольс де Фрейсине (1828–1923) — французский политик и государственный деятель, четырежды возглавлял кабинет министров Франции.
8
Промышленный и жилой комплекс к востоку от Парижа, на Сене.
Эта идея наконец пробуждает интерес Эйфеля.
— Так это же хорошо, это просто замечательно!
Компаньон чувствует, что он наконец достиг цели.
— Вот видишь, значит, мы пришли сюда не напрасно! Нужно бы связаться с министерством и предложить им проекты, планы.
— Планы метро? Ты прав. Разузнай-ка это поподробнее.
— Нет, не метро, Гюстав. Планы монумента.
Но когда Эйфель упрется, его ничто не может разубедить.
— Метро — это далеко не новая идея. И кроме того, над проектом метро уже работают другие люди, — добавляет Компаньон.
— Ну и много они там наработали? — спрашивает Эйфель, надевая пальто.
Компаньон вынужден признать, что это ему неизвестно.
Инженер с ухмылкой отдает легкий поклон и машет нескольким гостям, заметившим, что он уходит. Видя, что кое-кто хочет подойти, он, пятясь, выбирается во двор посольства. Компаньон следует за ним, не отставая ни на шаг. А Гюстав уже поглощен мыслями о новом проекте. Метро! Нужно сделать его лучше, чем англичане! Ему уже грезятся туннели, металлические конструкции, весь скелет этого гигантского подземного змея!
— Наведи справки, прошу тебя. Монумент… да кому он нужен?! А вот метро — это прекрасный проект. Настоящий проект!
ГЛАВА 2
Бордо, 1859
Пауэлс не знал, что его разозлило сильнее — несчастный случай с Шовье, отчаянный поступок Эйфеля или собственная скупость, которая едва не привела к трагедии.
Когда он подбежал к «утопленникам», лежавшим на берегу, рабочие отошли в сторонку — то ли с осуждением, то ли из почтения. Все-таки Пауэлс был их хозяином.
— За кого вы себя принимаете, Господи боже мой! Как вы могли броситься в воду?!
Эйфель попытался приподняться, и Пауэлс — скорее непроизвольно, чем по доброте душевной — протянул ему руку, помогая встать на ноги.
—
Рабочие дружно закивали, хотя не посмели подать голос. Кто его знает, можно ли безбоязненно поддерживать инженера…
— Я вам уже двадцать раз говорил, что не могу выйти из бюджета!
Люди затаили дыхание, предчувствуя схватку. А Эйфель, указав на них, спокойно возразил:
— А я вам говорю, что мне нужны мои рабочие, все до одного…
Пауэлс попал в сложное положение. Он не хотел, чтобы его упрекали в скупости, но, с другой стороны, если сейчас уступить, то бюджет непомерно распухнет. А ведь он тоже обязан отчитываться перед вкладчиками.
Подойдя к Эйфелю, он дружески приобнял его, словно они в гостиной, и прошептал, как заговорщик, указав на Шовье:
— Ну, будет вам, ведь не погиб же он, ваш парень.
А рабочий все еще лежал на песке, глядя в небо и улыбаясь, словно благодарил доброго боженьку за то, что тот подарил ему отсрочку.
Эйфель неохотно кивнул.
— Ну вот и хватит приставать ко мне с этими дурацкими досками.
— В таком случае, я займусь этим сам! — пригрозил Гюстав.
— Вы сами? Еще чего придумали!
Но Эйфель, даже не взглянув на Пауэлса, завернулся в одеяло и пошел прочь.
— Куда вы? Разотритесь, по крайней мере, Господи боже мой! Сейчас неподходящий момент для простуды!
Если бы Пауэлс увидел лицо своего инженера, он обнаружил бы на нем хищную, довольную усмешку. Эйфель любил такие схватки и сейчас был готов вступить в борьбу. Почему бы и нет? Сегодняшний день начался совсем неплохо: он спас утопающего. В сравнении с этим одержать победу над самым богатым человеком города Бордо было легче легкого.
— Эйфель, вернитесь! — крикнул Пауэлс, забыв о самолюбии. — Умоляю вас, не делайте глупостей!
ГЛАВА 3
Париж, 1886
Эйфель любил шум. Не журчание салонных бесед, не шепотки будуаров, а здоровый, бодрый шум большого скопления людей, которые громко чокаются, бахвалятся, галдят. Это напоминает ему атмосферу строек и мастерских. Там люди занимаются непосредственно своим ремеслом, поглощены очередной насущной задачей, стремлением вырвать у небытия нужную массу, нужную форму. То есть хотят сделать реальным, ощутимым то, что он, Эйфель, вообразил. Воображение — вот в чем суть, оно позволяет видеть дальше других, иначе, чем другие. А это возможно только в неумолчном шуме, сменяющем долгий, безмолвный сон вдохновения, которое всегда было для инженера предметом восхищения и ужаса. Пока инженер остается один на один со своими идеями, пока нетерпеливо подстерегает искру творческого озарения, которое подскажет ему первые эскизы, он испытывает страх. Ему чудится, будто он маленький мальчик, что он оказался в сумерках на опушке леса и не знает, с какой стороны появится свирепый волк. Но этот оборотень никогда не появляется. Напротив, именно в тот миг, когда боязнь становится совсем необъяснимой, совсем зловещей, в нем вспыхивает творческая фантазия; он должен достичь дна тревоги, сомнения, чтобы затем всплыть на поверхность, к настоящей, новой идее. Именно поэтому «Предприятие Эйфеля» стало таким, каким его нынче знают, а его хозяин прослыл гением железа, поэтом металла. Да, именно так: железа и металла, что рождаются в оглушительном шуме, в грохоте литейных цехов и кузнечных молотов, под руками рабочих, пропотевших насквозь, насупленных, ни на миг не теряющих бдительности. Да, именно так — в шуме. Снова и опять в дорогом его сердцу шуме. В котором он чувствует себя как дома.