Эйфель
Шрифт:
— Ну, если хотите знать, мой спасательный порыв окончился неудачей. Человек, которому я хотел помочь, тонул, погибал…
Гости вздрогнули, не понимая, куда метит этот молодой человек. Бурже грозно нахмурился.
— Но, к счастью, они там, в школе, оценили мои способности ныряльщика, поняли, что руки у меня надежные, и приняли…
Теперь общее недоумение достигло предела. Госпожа Бурже перестала улыбаться; тем временем ее супруг поедал спаржу, исподтишка следя за реакцией присутствующих.
Поэтому смех Адриенны прозвучал особенно неожиданно. И этот каскад хрустальных звуков мигом разрядил тягостную атмосферу. А сам Гюстав чувствовал себя как канатоходец, потерявший равновесие.
— Забавно, —
— И, кроме того, вы заткнули рот Эдмону, — добавила Адриенна, смерив взглядом своего уязвленного соседа. — В общем, ясно: вы герой дня!
Гюстав понял, что выиграл эту партию, и, дождавшись, когда стихнут смешки гостей, поспешил использовать свое — весьма шаткое — преимущество:
— Господин Бурже, мостки и в самом деле слишком узки. Именно поэтому наш рабочий сегодня утром и свалился с них в реку. Нам действительно требуется больше леса…
— Папа, вы слышали? — подхватила Адриенна. — Если несколько лишних досок смогут уберечь жизни людей, вы тоже попадете в герои.
В ответ Бурже только добродушно кивнул, — рот у него был набит спаржей. И все присутствующие облегченно вздохнули, возомнив себя участниками этого доброго дела, которое им ничего не стоило.
А Гюстав видел одну только Адриенну.
ГЛАВА 7
Париж, 1886
Ничто не сравнимо со студенческой дружбой. Ей чужды зависть, недоброжелательность и уязвленное самолюбие, свойственные людям зрелого возраста. Невзирая на пролетевшее время, она сохраняет свежесть. Когда люди еще молоды и неиспорченны, они принимают всё. Ищут себя, ищут другого, других, и эти поиски подобны розыску скрытых сокровищ, ибо для юности нет ничего запретного. Молодых извиняет сам возраст, неопытность, и они безоглядно пользуются этим преимуществом. Что касается последнего, то Антуан и Гюстав, можно сказать, осушили кубок наслаждений до дна. И, однако, оба оставались при этом усердными студентами. Поступить в престижнейшую Политехническую школу в начале 1850-х годов было не так-то просто. Абитуриенты съезжались в Париж со всех концов Франции, и конкуренция была весьма суровой. Подготовительный курс Сент-Барб считался далеко не лучшим, но туда приняли этого юного восемнадцатилетнего дижонца, только-только оторвавшегося от материнской юбки. Легко себе представить, как возгордилась его семья и как возрос ее престиж на улицах бургундской столицы.
— Наш Гюстав едет в Париж! — рассказывала его матушка. — Он будет учиться в Политехнической школе!
— Он готовится к поступлению в Политехническую, — поправлял ее супруг.
Но рыночные торговцы и виноградари не видели большой разницы в этих утверждениях. Они были готовы верить обоим — и мадам Эйфель, и месье, которых очень уважали в городе. Впрочем, истинной главой семьи была именно мадам, это она создала настоящую маленькую империю, весьма успешно торгуя углем. Ее супруг прошел школу наполеоновской армии, где усвоил искусство подчинения: теперь его императором стала жена. Гюстав вынес из всего этого уважение к честно сделанной работе, к данному слову, к усердию, тем более прочное, что оно относилось к матери, — и это в те времена, когда жизнь женщины, как правило, ограничивалась кухней и гостиной. Единственное, что огорчало дижонцев, это их фамилия. Они именовали себя Эйфелями, но все знали, что на самом-то деле семья носит фамилию Боникхаузен. И пусть они уже целый век прожили во Франции, факт оставался фактом: они происходили из рейнской области, а точнее, из района Эйфель [18] . Иными словами, были не совсем такие, как местные жители. Хоть и маленькое,
18
Эйфель — название части горного массива в северо-западной Германии.
Однако это различие Боникхаузены, сиречь Эйфели, сумели обернуть себе на пользу. Несходство с местными жителями делало их сильнее — так сказать, «обязывало», — и отец семейства был уверен, что когда-нибудь официально закрепит за собой новую фамилию. Вот почему они были безупречными, неуязвимыми. И вот почему школьные успехи маленького Гюстава послужили еще одним доказательством совершенства и прочной интеграции. Он должен был стать больше французом, чем настоящие французы.
Можно ли было считать его успехи блестящими? С точки зрения Дижона — несомненно.
Разумеется, Гюстав усердно занимался, готовясь к конкурсу, однако ночи, которые он проводил в тавернах квартала Мон-Сент-Женевьев, имели весьма косвенное отношение к занятиям! Да и спал ли он хоть изредка за эти два года? Вряд ли он мог бы ответить утвердительно. Единственное, что осталось у него в памяти, это похмельные пробуждения в измятых постелях, рядом с буйными шевелюрами, скрывающими хорошенькие личики, которые ровно ничего ему не говорили. В те времена они с Антуаном опрокидывали кружку за кружкой и… девицу за девицей. О, эта радость жизни, это юное безумие, этот мир всех и всяческих возможностей! Его держали под колпаком целых восемнадцать лет, и вот наконец пришло время разгуляться вовсю! И Антуан де Рестак, его товарищ с первых же дней в интернате, был неизменным участником всех его безумств.
Увы, эти утехи нанесли тяжкий удар юношеским надеждам. Непрерывные гулянки затмевают разум, лишают сил. И приводят к краху. Родители не поверили своим ушам, когда сыну пришлось сознаться, что он провалил экзамен в Политехнической:
— Письменный-то я сдал, а вот на устном засыпался…
Он скромно умолчал о том, что накануне экзамена провел бессонную ночь в объятиях Камиллы, миленькой молодой женщины, встреченной на площади Контрэскарп, и что наутро ей пришлось чуть ли не силой вытолкать его за дверь, чтобы он успел на свой устный.
— Зато меня приняли в Центральную…
Но родители ничего не желали слышать: для них это название — «Школа в области инженерии и науки» — было пустым звуком. И разочарование стало таким же сильным, как былые надежды. А главное: что они скажут своим соседям, своим родным, собратьям по торговле?! И как только их маленький Гюстав мог сыграть с ними такую скверную шутку?!
Не из этого ли инцидента родилось упорство Эйфеля? Его прямота, его выдержка — не были ли они результатом скорби, омрачившей лицо матери? Скорби, которую он будет пытаться стереть долгими годами труда. Ему понадобится создать много мостов, виадуков и переходов, чтобы Катрин Эйфель перестала считать Гюстава неудачником. Даже на торжественных открытиях его творений, когда люди подходили к ней, чтобы поздравить с успехами сына, она бормотала: «Да-да, вообще-то, он способный мальчик. Но если бы он учился в Политехнической…»
Гюстав молчал: его оскорбляли сожаления матери, но он понимал, что сам виноват.
— Ты хочешь сказать, что мать на тебя рассердилась?
Антуан де Рестак не может прийти в себя от удивления. Вот уже целый час Гюстав рассказывает ему, как он жил после того, как отучился в Сент-Барб, и они расстались; суровость этой женщины поразила его до глубины души.
— Я уже не был ребенком, которого она знала…
Рестак прыскает со смеху. В таверне не продохнуть: собеседники едва видят друг друга сквозь трубочный дым и алкогольные пары; вокруг пьяно бранятся, орут во весь голос, вызывая официанта и объявляя во всеуслышание, что хотят есть или пить, требуя «косяк», жаркое, женщину.