Эйфель
Шрифт:
Почему Гюставу так хорошо в цехах, где царят вечные споры? В этих муравейниках, где люди орут во всю глотку, окликая друг друга, задирая друг друга, есть что-то успокаивающее. После разгрома семидесятых [9] рабочей силы заметно прибавилось. Сколько эльзасцев нашли убежище в Париже, спасаясь от гидры в остроконечной прусской каске! Они предпочли подавать пиво драгунам Республики, а не солдатам Бисмарка. Шукрут [10] будет французским — или его не будет вовсе!
9
Война 1870–1871 гг.
10
Шукрут — традиционное блюдо эльзасской кухни: квашеная капуста с добавлением мяса, колбасы или картофеля.
— Прикажете еще кружку, мсье Эйфель?
— Именно! И принесите еще дюжину устриц.
— Фин де Клер? [11]
— Ну разумеется!
— Заказ принят.
— Папа, ты ведь еще не доел первую дюжину…
— Ну ты же меня знаешь, я всегда беру про запас.
— И не глотай их так быстро, не то подавишься!
— Слушаюсь, мамочка…
Клер недовольно кривится. Она не любит, когда отец так разговаривает с ней. О, конечно, она заботится обо всей семье, но только как старшая дочь и сестра. После смерти матери девять лет назад она стала настоящей хозяйкой дома. Но все-таки пусть не называет ее мамочкой, это уж слишком. И совсем не смешно — ни ей, ни ему. Впрочем, Эйфель осознает свой промах и гладит руку Клер своей рукой с йодистым запахом моря:
11
Во Франции самыми популярными устрицами считаются Фин де Клер (второе название Фин де Бретань — отборные бретонские). Фермеры выращивают их три года в морских садках, а затем моллюсков помещают в специальные бассейны, откуда отправляют на продажу.
— Прости меня, милая… Мне иногда недостает деликатности.
Клер не может устоять перед отцовской улыбкой, ее обида мигом рассеялась. Отец и дочь обожают друг друга. «Эти двое — не разлей вода», — говорят служащие «Предприятия Эйфеля» в Леваллуа-Перре, когда Клер заходит проверить, не забыл ли отец надеть шарф, или приносит ему корзинку с обедом. Гюстав — ее отец, ее идеал, ее идол. Она говорит о нем с неизменным восторгом. «Да ты в него прямо влюблена!» — подшучивают над Клер друзья. Но она лишь пожимает плечами, ее это нисколько не шокирует.
— В каком-то смысле, да. Он — мужчина моей жизни. По крайней мере, в данный момент.
Именно поэтому она и захотела встретиться с ним нынче вечером. И даже сама назначила встречу на бульваре Сен-Жермен, в ресторане «На рейнских берегах», зная, что это излюбленное заведение отца. Ибо она хочет сообщить ему нечто важное, требующее его внимания и одобрения. И лучше, чтобы это произошло в привычной для него обстановке.
— Папа, я хочу сказать тебе…
Эйфель благосклонно поглядывает на дочь, но мыслями он явно далеко. Он заглатывает одну устрицу за другой, втягивая их в рот с вульгарным шумом, который всегда приводил в ужас его супругу. «Гюстав, ты похож на осьминога!» — говорила она, готовая выбежать из комнаты. Клер унаследовала от матери это отвращение, но сегодня ей придется потерпеть: неподходящий момент, чтобы делать отцу выговор.
—
— Я хочу выйти замуж…
Клер сама себе не верит: неужели она все-таки вымолвила это?! Все ее тело словно наэлектризовано, но это замечает только она одна. В зале стоит такой шум, что отец не расслышал ни слова.
— Как ты сказала?
Клер заставляет себя улыбнуться и повторяет, отчеканивая каждый слог:
— Я-хо-чу-вый-ти-за-муж.
Эйфель невозмутимо пожимает плечами и надолго припадает к пивной кружке, которую принес официант.
— Ну, разумеется, это когда-нибудь произойдет, — отвечает он, отирая с усов пивную пену. — А пока бери-ка, ешь устрицы! Йод очень полезен для здоровья. И для роста. В общем, для всего.
— Папа…
Неужели отец издевается над ней? Иногда он ведет себя как озорной мальчишка, заслуживающий хорошей порки. Вот тогда он получил бы право называть ее мамочкой…
И Клер готовится снова пойти в наступление, как вдруг около них возникает тень…
Подумать только: Клер рассказала Компаньону, что собирается обедать здесь с отцом, более того: призналась в своих планах, умоляя не раздражать его сегодня. Особенно сегодня, это важно как никогда. Но предают нас самые близкие… Вот уже десять лет, как инженер и бывший плотник работают так дружно, что Жан давно считается членом их семьи. По крайней мере, так думала Клер.
Увы, Компаньон уже не тот добрый дядюшка, каким был прежде. Сейчас он — именно компаньон, притом сильно озабоченный. Не взглянув на Клер, он раскладывает на столе деловые бумаги, прямо на мокрых разводах от устриц и пивных кружек.
— Ты обедал? — спрашивает Эйфель и, не дожидаясь ответа, командует: — Дюжину Фин-де-Клер для господина! — Потом выхватывает газету, которую Компаньон держал под мышкой. — Ну-ка, что там пишут о моей американской медали? Фотографии есть?
— А я думал, тебе плевать на почести.
— На почести — да, плевать. Но не на рекламу. С этим-то, надеюсь, ты не будешь спорить?
Клер съёживается, пока ее отец внимательно просматривает каждую страницу «Фигаро». Компаньон наконец обращает на нее внимание, вспоминает о ее просьбе и притворяется огорченным. А Клер не сводит глаз с отца:
— Папа, мы можем наконец поговорить?
Отец ее уже не слышит: Компаньон протянул ему папку с бумагами на подпись, и он их подписывает, лист за листом.
— Извини, Клер, дорогая, — смущенно бормочет Компаньон, — но ты же понимаешь…
— Конечно, понимаю.
Клер прекрасно знает это правило несокрушимой собранности, которой отец прожужжал ей все уши. «Будьте предельно сосредоточены на том, кто вы есть и что делаете. Никогда не отвлекайтесь от своего занятия, понятно вам, дети?» — «Да-а-а-а, пап…»
Внезапно Эйфель бесцеремонно швыряет одну из бумаг Компаньону:
— С Пуларом тебе нужно будет поторговаться, на этих условиях я платить не собираюсь.
Подписав еще с полдюжины документов, Эйфель откидывается на спинку диванчика, словно атлет после тяжкого усилия; он снова безмятежен и одним глотком выпивает сразу полкружки пива.
Клер уже не хочется продолжать затеянный бой. У ее отца прямо-таки талант портить любую семейную встречу.
Тем временем Компаньон, слегка смущенный тем, что омрачил их ужин, никак не решится уйти и, чтобы не выглядеть трусом, спрашивает Эйфеля: