Фаэтон

Чернолусский Михаил Борисович

— А у вас не пристегивают? — Возбуждение у нее нарастало.

— У нас нет самолетов. Это устаревшая техника.

— А как у вас летают? — Ей уже хотелось шутить.

— Наземный транспорт он же и воздушный. Но... тихо! Начинается... Пристегнули ремни? — Маус прикоснулся к ее руке.

Свет погас.

Кресла вздрогнули, и люди полетели. Нет, не только она, все! Исчез куполообразный потолок. Исчез пол под ногами, исчезла темнота. Они летят в голубое, пронизанное солнечным светом пространство! Летят. Тело становится легким. Страшно. Что же будет? Маратик рядом. Его ручонка дрожит. Держись, мой мальчик!.. Маус тоже рядом. Что

такое он шепчет?.. К солнцу? Ах да, летим к солнцу. Если бы не это солнце, она б умерла от страха. Как ужасна бесконечность... Зеленая почва внизу. Постепенно она голубеет. Голубой материк. Как он красив! Милый, родной, жди нас! И над головой материк. Нет, это что-то другое. Другая планета! Во вселенной много планет. И, оказывается, человек» может на них побывать! Увидеть бесконечность! Россыпь блеклых звезд, полупогасших угольков! Лишь бы не погасло солнце! Жизнь — это не твое существование, жизнь это свет! Свет, свет, свет! Ты растворяешься в свете. Уснуть, дышать этим светом! Есть свет, и есть страх. У людей, летящих рядом, испуганные лица. Кто-то беззвучно кричит... Это уже лишнее. Можно спокойнее. Смотрите на звезды, люди в креслах! Так странно, сидишь, как в парикмахерской, и летишь к другим мирам... Только подумайте — к другим мирам! Преодолеем страх...

Маус продолжает шептать: «Вы слышите музыку планет? Музыку! Слышу... Человек может прожить гарантированных восемьдесят лет... Что значит — гарантированных? Хорощо, хорошо, просто восемьдесят. А хочется прожить восемьсот лет. Конечно, не только спать, есть, работать. Жизнь начинается с путешествий. Восемьсот лет путешествий!

— Хорошо бы, да...

Планета над головой тоже становится голубой..., Светло-зеленой... Зеленой... Это земля? Или сопредельный материк?

— Мы подлетаем к Фаэтону. Мы сойдем с вами на осколок некогда великой планеты и останемся там.

— Навсегда?

— Какая разница... Вы слышите музыку? Я люблю вас, земная женщина! Желанные восемьсот лет мы спрессуем в наши восемьдесят и возьмем все, все, что положено.

— Это иллюзия... Ах вот что, я вспомнила! Ваши восемьсот лет — иллюзия. Не хочу иллюзий! Остановите!

— Не думайте об этом! Слышите, нельзя! Уже нельзя! Вы разобьетесь...»

Она закрывает глаза... Устала. Как легко, оказывается, забыться... Восемьсот лет и другие миры. Какой пресный обман... Пусть Маратик еще полетает. Смелый мальчик, он даже не вскрикнул.

Людмила Петровна почувствовала на коленях руку Мауса. Вспыхнув, она сбросила с коленей руку и поправила юбку.

Какой ужас, он, кажется, говорил ей о любви?

Она опять открыла глаза, увидела себя летящей, но уже вниз. С огромной скоростью вниз. Ощущение собственной тяжести нарастало. Сдавило горло. Она нашла в темноте руку Мауса, схватилась за нее и стала ждать удара, вся съежившись.

Ах, самообман не проходит бесследно.

9

Ася приняла душ и, не дождавшись ужина, который заказал Ефрем, ушла в свою комнату. Легла и сразу уснула как убитая. Ефрем, появившись в детской, когда ужин наконец принесли, остановился у кровати, но не стал девочку будить. Он смотрел на ее тонкую ручонку, бледное худое личико и ругал себя, что позволил так долго ей крошить и расчищать этот дурацкий асфальт. Дав себе слово, что не позволит больше мучить ребенка, он поправил на Асе одеяло и вышел.

Ужинал один. Куриное бесформенное мясо без костей на этот раз ему не понравилось. Все казалось невкусным, с

удовольствием он пил только вино, поданное к ужину. «Видно, насчет выпить тут не дураки», — думал он.

Вдруг раздался телефонный звонок. Он стал искать, где стоит аппарат, но вспомнил, что видеотелефон включается кнопкой на щитке, где все другие кнопки, включая телевизионные и электрические.

Он включил и сразу увидел улыбающуюся физиономию Утяева.

— Во, видали! — вырвалось у Ефрема. — А я об нем думаю... Ну, где ты там?

— Здравствуй, Ефрем Иванович. Добрый вечер... Спешу сообщить, что я жив и здоров...

— Вижу, вижу. Где пропадаешь?

— Задерживаюсь, бригадир. Прошу не волноваться. Как говорится, сыт и весел ваш товарищ Шутка.

— Та-ак... Домой-то доберешься?

— Четыре моих игрушки... э-э-э... запускаются в производство. И по этому случаю... э-э-э... как говорится...

— Все ясно. Домой-то, спрашиваю, доберешься?

— Какой тут дом, Ефремушка! Доберусь. Жаль только зайца...-'

— Чего, чего? — Ефрем сел в кресло, любуясь оживившимся Утяевым. — Какого зайца?

— Какого. Нашего русака. Здесь тоже, говорят, вывелись на материке зайцы. А на Фаэтоне их не было.

— Ладно, шут с ним, с косым.

— Вот точно косой! Я им говорю, косой — это изюминка, ключ игрушки. А они — нет, давай... э-э-э... симметрию. Понимаешь, симметрию. Как говорится, технократия.

— Ладно, директор, — перебил Ефрем. — Я тебя жду. Ясно?

— А наши-то все в сборе?

— Петровны нет с Маратиком. Жду их. Так что гляди, чтоб тебя еще не ждать.

— Постараюсь, Ефремушка. Ты не волнуйся, если даже... э-э-э... и задержусь. До скорого, как говорится.

И видеотелефон погас.

Ефрем расстегнул ворот рубахи и, примерившись, осторожно погрузил себя в глубокое кресло. То, что Утяев был весел, — ему не понравилось. Поди, заработал крепенько. Игрушки — Ходовой товар, даже в этаком городе. Ефрем и Ася тоже сегодня много заработали. Даже очень много, как сказал мэр. Но это нисколько не радовало Ефрема. Нужны не деньги.

«Тикать надо отсюда, тикать!» — думал он. Но как? Мэр при встрече сразу оборвал разговор на эту тему: «Ненужных туристов мы не заманиваем, а тех, кого заманили, не выпускаем».

Так прямо и сказал старый хрыч: «Заманили».

У Ефрема разбухла голова от горьких дум. Хотелось спать. Но надо было дождаться Людмилу Петровну с Маратиком. Время еще, правда, было не позднее, чуть начинало смеркаться.

И тут Ефрем вспомнил, что он ни у кого здесь не видел часов, да и настенных нигде в городе нет. Как же люди живут? Где техника — там точное время.

«Век живи и век учись, а теперь еще и переучивайся», — с досадой подумал Ефрем.

В это время в дверь постучали. Он отозвался, и на пороге появилась женщина.

Ефрем не поверил глазам: перед ним стояла красавица Фаэта. Она была особенно хороша — в темном вечернем платье, облегающем ее тонкую талию и недозволенно, по мнению Ефрема, открытом на груди. Густые волосы локонами ниспадали на плечи. Голубые глаза сияли.

— Сиди, Ефрем Бунтарь. У нас мужчина не встает перед женщиной...

— Здравствуйте, — растерянно произнес Ефрем.

— ...И не выбирает женщин, — продолжала Фаэта. — Женщина выбирает мужчин...

Ефрем не понимал, о чем говорит гостья. В висках у него застучало. Шутка сказать — жена мэра пожаловала. Неспроста ведь.