Фаэтон
Шрифт:
Наконец им разрешили покинуть зоопарк.
Людмила Петровна попросила отвезти ее в гостиницу, она предчувствовала новые неприятные события. Но Маус заявил, что Программа осмотра достопримечательностей города утверждена самим мэром и они не могут ее не выполнить. Маратик тоже не хотел возвращаться в гостиницу.
Следующим пунктом программы было посещение парка культуры и отдыха, который традиционно назывался «Сад Фаэтона».
Этот сад мало чем отличался от того сада, в котором побывали Ефрем и Лея. Деревьев, пожалуй, было
Маратик разочарованно воскликнул:
— Ну и сад!.. Мороженое у вас продают?
— Дети заболевают от него, — сказал Маус.
— А вот нет. Я ни разу не заболел. — Маратик не знал, чем ему заняться в саду, бегал вокруг Мауса, донимая его вопросами.
А Людмила Петровна с грустью смотрела на гуляющих горожан, многие из которых были с детьми, такими же худыми и бледнолицыми, каких видела Ася в саду мэра.
— Вы недоумеваете, что за отдых в таком саду, где нет ни цветов, ни тени от больших деревьев? Да? — Людмила Петровна пожала плечами, она не понимала жизни фаэтовцев и ни о чем не хотела расспрашивать. — Я вам отвечу, — продолжал Маус. — Дело в том, что здесь — чистый воздух, мощные компрессоры насыщают его кислородом, и люди приходят дышать. Понимаете?
— В городе плохой воздух?
— А вы не заметили?
— Нет, признаться. — Людмила Петровна подумала, что не до воздуха им было, хотя сейчас вспомнила, что первые часы в городе у нее болела голова. — Неужели нельзя весь воздух очистить?
— К сожалению, нельзя, — развел руками Маус, — толщина загрязненной атмосферы достигает десятка километров. — Маус зашептал: — Имейте в виду — я вам сообщаю секретные данные! Чтоб никому! Договорились?
— Господи, да что же у вас травят людей и молчат?
Маус побледнел:
— Я этого не говорил! Я этого не говорил! Загрязненность допустима для жизни, конечно. Но чистый воздух, понимаете, лучше. Вы сами ощущаете — лучше? Дышите полной грудью! — И он, прижимаясь, с жадностью смотрел на Людмилу Петровну. От этого взгляда ей становилось не по себе. Она осторожно высвободила руку, отошла в сторону. Хотелось, чтоб побыстрее окончилась эта прогулка.
Однако Маус сказал, что объектов осмотра еще много и в том числе его квартира, чтоб гости, увидели, как живет средний фаэтовец. Он купил наконец Маратику мороженое, чтоб паренек меньше приставал с расспросами и не мешал ему беседовать с Людмилой Петровной. Маратик лизнул белый брикет раз, другой и вопросительно взглянул на Мауса.
— Невкусно, — сказал он.
Мороженое походило на кусок застывшего крема, оно было изготовлено, как объяснил Маус, из искусственного молока, а монета, которую переводчик запла-
тил за мороженое, напомнила Людмиле Петровне черную пуговицу от штанов, и Маус тут же объяснил, что стоимость, как он сказал, «деньги» определяется количеством имеющихся на ней дыр, это устраняет возможность подделки, так как металл очень твердый и просверлить
— Хотя, — Маус многозначительно прошептал, — есть такие специалисты. — Он затем засмеялся, и красноватые полоски его висков, куда он наклеивал свои бакенбарды, дергались от смеха. — Есть, есть специалисты, и неплохо, знаете ли, живут. — Он снова зашептал: — По международному, как у нас говорят, принципу: плохо лишь там, где плох ты сам, или — почаще держи руку в чужом кармане. Я полагаю, вам незнакомы такие выражения? Чуть попозже, если позволите, я вам объясню философский смысл этих понятий...
Между тем они подошли к огромному павильону с куполообразной крышей, над которой высвечивалось, постоянно меняясь в цвете, одно слово, очевидно, на разных языках, потому что Людмила Петровна вдруг прочла по-латыни.
— Что это? — спросила она.
— Цирк, цирк! — просиял Маратик.
— Нет, не цирк.
— Аттракционы! Маус улыбнулся.
— Ну что-то вроде того. Аттракционы, мальчуган, у нас устарели. Громоздкие сооружения — к чему они? Человек может пережить те же ощущения, что и на ваших аттракционах, сидя в неподвижном кресле.
— Но это обман, — сказала Людмила Петровна, — а дети любят живое ощущение. Я так думаю.
— Дети, дети... У нас их не так много, чтобы сооружать специальные аттракционы. А иллюзион любят все. — Маус вдруг снова рассмеялся, задвигав надбровными дугами. — Знаете, я вам скажу: в скучный век все умеющих машин без иллюзий может прожить только, пожалуй, корова, которую сегодня гладил ваш Маратик. Да и то вряд ли, честное слово.
Они вошли в зал с белым куполообразным потолком. И стены белые. В зале — ничего, кроме высоких сидений с подлокотниками, удобными спинками, пристяжными ремнями. Сиденья были без ножек, с одной металлической подпорой, которая, видимо, могла удлиняться и укорачиваться.
— Вот наши места, — сказал Маус, когда они оказались в центре зала. — Сядем. И пожалуйста, выполняйте все команды, я их буду вам переводить.
Маратик взобрался на сиденье первым. Оглядываясь и охая, села Людмила Петровна. С ней рядом — Маус.
Зал постепенно наполнялся людьми. Маус спрятал в карман бакенбарды, которые были у него на лице, когда он ходил с администратору за билетами. Он шепнул Людмиле Петровне:
— Поглядывайте за Маратиком. И ничего не бойтесь. Я рядом.
У зрителей, заполняющих зал, были скучные лица. Людмила Петровна спросила:
— Что же будет? Это кино? — И тут услыхала, что заработала вентиляция. Лицо обдало струей теплого воздуха.
— Это не кино. Ничего подобного! Пожалуйста, пристегните ремни и проследите, чтоб это сделал Маратик.
— Пристегнуть, как в самолете? — Людмила Петровна почувствовала легкое возбуждение, будто она выпила стопку вина. — Как в самолете? — переспросила она и удивилась своему голосу, он показался чужим.
— Я не знаю, как в ваших самолетах пристегивают ремни, — ответил Маус тоже незнакомым голосом.