Фантом памяти
Шрифт:
Это показалось мне убедительным. Сначала они пытались меня застрелить, потом отравить, а потом решили пойти по менее кровавому пути. Я жутко гордился своими достижениями в области дедуктивного метода, но Елена остудила мой пыл.
– Не проходит, - она развела руками и отрицательно помотала головой.
– В тебя стреляли, когда ты только-только начал выходить на прогулки. Липовый материал еще не был готов, комбинацию еще не начинали разыгрывать, стало быть, и узнать о ней "старые" не могли. Либо выстрел тебе все-таки примерещился, либо тебя хотели убить по другому поводу.
– Господи, да по какому же другому! Нет других поводов!
– Не кричи, пожалуйста, - Елена поморщилась, она, как и я, не выносила криков и вообще громких звуков.
– Выстрел мог оказаться частью все той же комбинации. Напугать тебя, не убивать, а только напугать, чтобы ты, когда узнаешь о материалах, сопоставил одно с другим и побежал в ФСБ за защитой. Далее по тексту. Хотя, строго говоря, могли бы и убить. Тогда твоя Муся предъявляет следствию якобы собранные тобой материалы, и результат получается точно таким же. Убийцу, конечно, надо искать, и его будут искать. И опять же два варианта. Либо его совсем не найдут, либо найдут и выяснится, что он к милицейским делам никакого отношения не имеет. То есть убили тебя не за материалы, а, например, из ревности или с целью ограбления. Или из-за наследства, что тоже не исключается. Ну и какая разница? Сам-то скандал с материалами уже состоялся, следствию рассказали, что ты собирался писать роман, что генерал Маслов давал тебе информацию, а потом выяснится, что все это клевета. То есть те же брови, только в профиль.
– А коньяк?
– растерянно спросил я.
– Да то же самое. Коньяк мог оказаться чистой случайностью, а если и нет, то либо ты его пьешь и умираешь, либо его пьет кто-то другой, а ты безумно пугаешься. В любом случае начнется следствие. Что в лоб, что по лбу.
После ухода Злотника в этих разговорах прошла вся ночь. И к утру мы с Еленой пришли к неутешительному выводу, что, если я хочу остаться в живых, мне нужно продолжать притворяться, будто я ничего не помню. Они не допустят, чтобы я все вспомнил и рассказал, как все было на самом деле. Моя амнезия - это мой пропуск в жизнь.
И я не должен помнить и знать о том, что натворила Лина. У меня нет повода развернуться, собрать вещи и уйти от нее. Разве она плохая жена? Плохая. Но я этого не знаю.
И я буду по-прежнему вести все свои дела через Мусю. Какие у меня основания отказываться от ее услуг? Разве она перестала меня устраивать? Разве она плохо ведет мои дела? Она обманывает меня, жестоко, чудовищно обманывает, но я не имею права об этом знать, иначе мне не выжить.
Я даже не могу устроить скандал своей дочери Светлане, которая тоже решила попользоваться моим беспамятством и сочинила душераздирающую историю про талантливого музыканта Гарика и про то, как я, подлец, пообещал ей денег и не дал. Ничего я ей не обещал, и не встречались мы прошлой осенью в Александровском саду, и не делилась она со мной своими проблемами. Маленькая корыстная щучка быстро сообразила, где можно урвать жирный кусок, и примчалась в больницу.
Не говоря уж о том, что я не стану выяснять отношения с матушкой, которая тоже поучаствовала во всеобщем празднике во славу моей амнезии и пыталась убедить меня в том, что я начал писать книгу о сестре. О том, что это неправда, я уже давно догадался. Но по наивности полагал, что любимая Ольга Андреевна - единственная, кто додумался использовать дефект моей памяти.
Ан нет, много их, таких
Все, кроме Борьки Викулова. Он мне не лгал. Он просто не говорил правду. И от этого мне было еще больнее. Уж лучше бы сказал.
Нет, не могу я начать вырубать свой сад и создавать его заново. Не могу выяснять отношения и рвать их. Это вопрос моей жизни. Жизни в том самом саду, который я вырастил за сорок шесть лет и из которого мне теперь никуда не деться. Не вырваться.
– Ты не хочешь подумать о том, как помочь Марии?
Вопрос был ожидаемым, я и сам думал об этом, но внятного ответа у меня пока не было. Рабочий день Елены закончился, и мы вышли прогуляться по улицам, подышать сырым осенним воздухом. Сзади, в нескольких шагах от нас, молча двигался Телок. Я крепко держал Елену под руку, даже через свою куртку и рукав кожаного плаща чувствуя ее расслабляющее тепло.
– Я бы хотел ей помочь, - признался я, - но не знаю как. Не вижу вариантов. Муся хорошо меня знает, кроме того, она умна и проницательна. Если я вдруг ни с того ни с сего скажу: "На тебе, Муся, деньги на лечение дочери, отдашь, когда сможешь", она сразу поймет, что это неспроста. Что я догадался обо всем. И тут же сообщит, кому следует.
– Но можно же не так прямолинейно. Поговори с ней, выведи на разговор о болезни девочки, посочувствуй, спроси, какое нужно лечение и сколько оно стоит.
– Не выйдет, Лялечка. Мы с Мусей работаем вместе много лет. И ни разу я таких разговоров не заводил. Сейчас у нее внимание обострено, она постоянно, каждую секунду ждет беды, ждет, что память может ко мне вернуться, и она пристально вглядывается в меня и вслушивается в каждое сказанное мною слово. Любое проявление, не соответствующее поведению прежнего привычного Корина, заставит ее забеспокоиться.
Мне показалось, что рука ее слегка напряглась, словно Елена попыталась отстраниться от меня.
– Ты что, и в самом деле все эти годы не интересовался здоровьем ребенка? И это не было постоянным предметом ваших разговоров? Не могу поверить! Андрюша, но это же чудовищно! Я понимаю, что Мария не является твоим задушевным другом но все равно она близкий человек, ты с ней постоянно общаешься, вы проводите вместе много времени. Как же так, Андрюша? Сколько я тебя знаю, ты буквально через два слова на третье упоминал Марию, ты с ней перезванивался чуть ли не каждый час, и я была уверена, что ты в курсе всех ее проблем и все о ней знаешь. Как и она о тебе. И вдруг выясняется, что у нее тяжело болен ребенок, а ты за два года ни словом мне об этом не обмолвился. То есть тебя это вообще нисколько не волнует.
Не могу сказать, чтобы я был в восторге от услышанного, но возразить мне было нечего. Елена права от первого слова до последнего. Впрочем, все эти слова я уже сказал себе сам, и теперь мне оставалось только посыпать голову пеплом.
Неприятный разговор прервался благодаря телефону, зажужжавшему в нагрудном кармане моей куртки.
– Ты в Москву не собираешься?
Лина. Каждый разговор с ней давался мне все труднее. Не так просто, как выяснилось, изображать ничего не знающего и не помнящего мужа, которого сперва обманули, потом унизили и оскорбили, потом снова обманули. Дергают за ниточки, как марионетку.