Фантомы
Шрифт:
— Что вы...
Невероятно громкий взрыв заглушил крик Соколовой, и мини-подлодку бросило в сторону.
— Это была глубинная бомба. Пристегните ремень и держитесь!
— Дурак! — завопила Соколова, полностью теряя контроль над собой. — Ты убьешь нас!
— Заткнись! — крикнул Гельдер и собирался повторить еще раз, как тут из-за его сиденья появилась рука и крепко сдавила ему горло.
Крики Соколовой стали невнятными, а придушенный Гельдер не мог говорить. Он отпустил рукоятки управления и двумя руками схватил эту руку; лодка нырнула и под небольшим углом ударилась о дно. Он ухватился за рукоять одной рукой, пытаясь справиться
Он вновь отпустил рукоять, чтобы обеими руками взяться за Соколову, но лодка нырнула и опять погрузилась, и ему пришлось вернуться к рукояти управления. Внезапно Гельдьер почувствовал слабость и понял, что если тут же что-нибудь не предпримет, то отключится. Он освободил правую руку и на ощупь стал шарить в той стороне, где на полке лежали, чтобы быть под рукой, инструменты. Ему что-то попалось, он даже не понял, что, и он резко ткнул этим туда, где, по его представлениям, должно было находиться ее лицо.
Все последующее, показалось, случилось в один миг. Теряя сознание, он ударил куда-то позади себя, и хватка ее руки ослабла; затем на него обрушился такой грохот, какого он еще не слышал, и лодка, казалось, пришла в неистовство. Последним его ощущением была рвущая боль в обоих плечах. И тут он отключился.
Глава 21
Рул оказалась на маленькой лестничной площадке, откуда вели вниз четыре или пять ступеней, к длинной узкой комнате. Свет в нее попадал через ряд высоко расположенных окон, которые снаружи едва поднимались над уровнем земли. Справа от нее была ниша, где находились с дюжину пар лыж и лыжных палок. Вероятно, в прошлом, когда в здании располагалась школа, здесь была кладовая. Теперь же здесь, очевидно, хранили только лыжи. Расставлены здесь были и полдюжины стальных армейских коек, на одной из которых спокойно сидел мужчина.
Она медленно подошла к нему и вгляделась. Он здорово изменился. Она вспомнила фотографии высокого, изящного мужчины лет шестидесяти, с черными волосами, выступающими треугольником на лбу, густыми бровями и орлиным носом, придающим его внешности нечто ястребиное. Сейчас он выглядел лет на десять старше. Он потерял не меньше тридцати фунтов веса, волосы совершенно поседели и настолько поредели, что исчез треугольник на лбу, а брови были выщипаны. Нос был сломан — хорошо бы безболезненно, подумала она — и не восстановлен пластически. Теперь он был плоский, широкий и кривой. Даже мать генерал-майора Георгия Абрамовича Малахова, встретив на улице, не узнала бы его.
Она присела на койку напротив него.
— Добрый день, генерал Малахов.
— Пожалуйста, не называйте меня так, — сказал он. — Ведь я теперь... что угодно, только не генерал.
В голосе его не было сожаления.
— Хорошо, — сказала она. — Моя фамилия Киркленд. Я пришла задать вам несколько вопросов об одном человеке, которого вы знали в Советском Союзе.
— А христианское имя у вас есть, мисс Киркленд? — спокойно спросил он. — Позвольте, я буду вас им называть?
Вообще-то слова такого рода мужчина обычно обращает к женщине на какой-нибудь вечеринке, и это несколько выбило
— Мне будет приятно, если вы будете называть меня Бруки, — сказала она, полагая, что ее более старый коллега в этой комнате и в данной ситуации вряд ли нуждается в ее настоящем имени.
— Хорошо. Хорошее имя. Бруки. Это имя, как и его обладательницу, окружает прохладное ясное сияние.
Она засмеялась.
— Попытаюсь соответствовать этому.
Она подивилась его четкому американскому выговору. Он произносил Р очень твердо, как многие русские, говоря по-английски, и получилось нечто среднезападное, как, вероятно, говорят в Иллинойсе или Огайо. Хотя фразы он строил не совсем по-американски, скорее, по-европейски.
— Итак, Бруки. О ком же вы хотите меня расспросить?
— О Викторе Майорове.
Брови у него поднялись.
— Ага! Значит, вас заинтересовал Виктор Сергеевич?
Она пожала плечами.
— И он, между прочим. Не помните, когда вы впервые встретились с Майоровым?
Малахов улыбнулся.
— Конечно, помню. Как вчера. Было это в 1959 году, в кабинете Юрия Андропова. В то время он был секретарем Центрального Комитета. Андропов, конечно, а не Майоров. Виктор же Сергеевич был... — Он помедлил, глядя задумчиво. — Я знал его родителей. Не хотите узнать о его происхождении? Это довольно интересно.
Хочет ли она? О Господи, еще бы.
— Да, пожалуйста, — сказала она.
— Хорошо, тогда вернемся ко временам революции. Сергей Иванович Майоров происходил из семьи видных, хоть и не аристократов, петербургских купцов. Во время штурма Зимнего он был капитаном гвардейской кавалерии, он выбрал сторону революции, удостоившись личного внимания Ленина. Он был красив и обаятелен, хорошо образован, и Ленина, видимо, забавлял этот контраст между ним и некоторыми из крестьян, окружавших его в то время. Ленин называл его любимым царистом.
Малахов достал из кармана рубашки маленькую пачку сигар и закурил одну, в то время как Рул старалась сдерживать нетерпение. Это был потрясающий материал, она слушала с наслаждением.
— Он оставался с Лениным до тех пор, пока этот великий человек весной 1922 года не перенес первый сильный удар. После этого Ленин уже меньше нуждался в нем, и он был приближен к Дзержинскому, тогдашнему главе ЧК, нашей первой тайной полиции. Но об этом вы, должно быть, все знаете, ведь вы наверно кремленолог?
— Пожалуйста, продолжайте, — сказала она, игнорируя его любопытство.
— Сергей Иванович процветал под Дзержинским, а позднее и под Берией. Где-то году в 1930 он познакомился с молодой женщиной, вернее, девушкой по имени Наталья Фирсова, родившейся в Англии, где ее родители, русские эмигранты, скрывались от царизма. Сталин приглашал эмигрантов с техническими дарованиями возвращаться на родину строить новое отечество, а ее отец был инженером. Девушка в Лондоне училась на танцовщицу, так что после пробы ее уже пригласили в Большой театр, в балетную труппу. Майорову к этому времени едва перевалило за тридцать, а ей исполнилось, я полагаю, восемнадцать или девятнадцать лет, но это была хорошая пара. Они поженились, и она продолжила свою карьеру, став ведущей балериной Большого, пока в тысяча девятьсот тридцать шестом или тридцать седьмом не забеременела. И тут дела для Сергея Ивановича повернулись не лучшим образом.