Фараон
Шрифт:
Кто-то — неведомо кто — водрузил на статую Цезаря, установленную на новой ростре, царскую корону, а плебейские трибуны получили приказ снять ее. На следующий день те же самые трибуны арестовали группу головорезов, протестовавших против удаления короны: они собрались перед статуей и выкрикивали слово «царь».
Арест граждан вызвал у Цезаря сильное раздражение, и он сообщил трибунам, что отныне они смещены с должности. Но не далее как на следующий день на Форуме собралось еще больше народу. Теперь протестовали против смещения трибунов.
— Они просто сами не знают, чего хотят, — со вздохом
— Да, Цезарь, делай, что хочешь, но обезопась себя от тех, кто с тобою не согласен! — сказала Клеопатра. — История Рима насквозь пропитана кровью.
Клеопатра рассказала ему о предупреждении Сервилии. Цезарь ответил, что женщины всегда из-за этого беспокоятся и потому-то никого из них, за исключением амазонок, нельзя подпускать к войне. Кальпурния тоже все эти дни ходила за ним следом, как привязанная, бедняжка.
— Мне кажется, что это именно вы, три женщины, составили заговор против меня, — сказал Цезарь. — Вы, а не те несколько неблагодарных сенаторов, которым постоянно нужно на что-то жаловаться.
Астролог также предостерег Цезаря, сообщив, что диктатора окружают люди, замыслившие против него зло. Но Цезарь лишь отмахнулся.
— Им придется отправиться в Парфию, чтобы причинить мне вред, — со смехом сказал он, — и сразиться с моими легионами, чтобы добраться до меня.
В довершение всех неприятностей Цезарь недавно отослал набранных в Испании отборных гвардейцев, которые были приставлены к нему лично, потому что ему, видите ли, не нравилось слышать их шаги у себя за спиной. «Они мешают моему мыслительному процессу», — так он заявил.
— Ты слишком сильно искушаешь Фортуну, — сказала ему тогда Клеопатра.
— Я заслужил эту привилегию, — был его ответ.
И вот теперь он опять нацепил ленивую улыбку, которая редко покидала его лицо, когда он разговаривал со всеми этими римлянами, окружавшими трон. Трон! Римские граждане презирали само это слово и все, что с ним связано. И все же сенаторы даровали Цезарю привилегию восседать на троне на глазах у всего города. Всякий раз, когда ему приходилось появляться перед большим скоплением народа, он, словно царь, утверждался на золоченом кресле, возвышаясь над всеми. И тот же самый образ, что внушал подданным Клеопатры благоговейный страх и трепет, — образ выдающегося существа, божественной волей наделенного властью и вознесенного над всеми тварями земными, — вызывал у соотечественников Цезаря явственную тревогу и смятение.
Диктатор и его трон сделались в городе притчей во языцех. Клеопатра заподозрила, что это тоже было частью плана, составленного его врагами: они завлекали Цезаря внешними атрибутами монархии и пытались представить все так, будто он захватил власть по собственному произволу. Правда, драма, которая должна вот-вот развернуться, поможет раскрыть народу истинные намерения Цезаря, и это внушает надежду. Клеопатра пожалела, что не додумалась разослать по толпе своих шпионов, чтобы послушать, о чем сейчас шепчутся римляне.
Но тут ее тревожные размышления прервал чистый, высокий голос трубы; Цезарь вскинул правую руку, подавая сигнал к началу церемонии. Три дюжины луперков, жрецов из братства волков, промаршировали по Форуму. Двое из них несли
Два жреца развязали козла. Низкое, горловое блеяние сделалось громче, и толпа принялась передразнивать его, совершенно заглушив несчастное животное.
— Бе-е-е, бе-е-е, бе-е-е! — вопили они, словно издеваясь над козлом.
Верховный жрец — во всяком случае, Клеопатра предположила, что это именно верховный жрец, поскольку головным убором ему служила козья голова, — простер руки к толпе, требуя тишины. Когда присутствующие стихли, он принялся молиться.
— Инуй, дающий плодовитость мужчинам и женщинам могучего Рима, прими наше подношение и услышь наши мольбы. Прими почести, что мы возносим тебе в этот день каждый год, со времен незапамятных. Сделай в этот день так, чтобы каждый римлянин обрел свою ниспосланную богами мужскую силу и чтобы каждая римлянка, принявшая в себя семя, сделалась матерью. Во славу божества и во славу Рима!
Толпа принялась скандировать имя бога; слоги раскатывались по Форуму, словно барабанная дробь, и отдавались эхом. Один из жрецов ухватил козла за задние ноги, а второй перерезал животному горло, так чтобы кровь потекла в серебряную чашу, стоявшую у ног Цезаря. Цезарю, возвышавшемуся над жрецами на несколько футов, пришлось подобрать свои длинные ноги, чтобы кровь не забрызгала тогу.
В дружное скандирование вдруг ворвались новые крики, такие громкие, что Клеопатра испугалась — уж не вспыхнул ли мятеж. Сердце ее забилось быстрее. Цезарь сидел на троне — один, совершенно беззащитный. Первым ее побуждением было выскочить из ложи и заслонить его своим телом. Но Цезарь улыбался и, похоже, не видел в происходящем никакой угрозы для себя. Клеопатра вцепилась в руку Аммония; старый грек погладил ее по руке и указал на северную сторону Форума.
Два ряда мужчин в набедренных повязках мчались по Священной улице; они приближались к Форуму, выкликая имя божества и размахивая плетьми из козлиных шкур. Должно быть, участников для этой церемонии отбирали среди тех, в ком сильно выражено мужское начало, ибо все они были молоды, стройны и подтянуты, словно атлеты-олимпийцы, — но в них не видно было присущего олимпийцам внутреннего достоинства. Клеопатре показалось, что они пьяны — так они гикали и улюлюкали при виде любой оказавшейся рядом с ними женщины, и так азартно хлестали ее плетьми.
А женщины даже не пытались увернуться — напротив, они тянули руки к бегущим и дрались друг с дружкой за возможность получить удар. Некоторые из мужчин били не по протянутым рукам, а по телу, стараясь попасть по самым чувствительным местам, но похоже было, будто женщины ничуть против этого не возражают. Они безоглядно подставлялись под удары — и не только простолюдинки, но и женщины из самых знатных римских семейств.
Клеопатра разглядела в первых рядах Порцию и ее сестру Юнию Теренцию; они тоже простирали свои белые руки и радостно смеялись под плетьми.