Фараон

Эссекс Карин

— Что все это значит? — спросила Клеопатра.

— Они верят, что это сделает их плодовитыми, — пояснил Аммоний. — Каждый год после празднества по городу расходятся удивительные истории о забеременевших женщинах, даже таких, которые давно уже вышли из детородного возраста. А если женщина уже носит ребенка, то бичевание якобы обещает ей быстрое и легкое разрешение от бремени.

— В таком случае поразительно, что Кальпурния не кидается под плети, — заметила Клеопатра.

Но Кальпурния по-прежнему сидела на своем месте, справа от трона Цезаря, окруженная своими ровесницами, которые

уже не участвовали в обряде.

Исполнив ритуал, мужчины один за другим проходили перед Цезарем и приветствовали его, а тот отвечал, вскидывая руку — все более царственным жестом.

Лишь один бегун не имел при себе плети — самый старший из них. Это был Антоний. Он был тяжелее прочих, шире в груди и бедрах, даже можно сказать — мясистее. Прочие участники были юношами, которые только превращались в мужчин, в то время как Антоний уже перешагнул этот порог и был мужчиной до мозга костей; во всяком случае, так подумалось следившей за ним Клеопатре.

Антоний держал в руках белую корону, увитую листьями лавра, царскую диадему. Он вскинул корону над головой, так чтобы ее увидели все, как будто намеревался продать ее толпе. А затем преклонил колени перед Цезарем, эффектно склонил голову и протянул корону ему.

Внезапно воцарилась мертвая тишина; сделалось настолько же тихо, насколько перед этим было шумно. Клеопатра затаила дыхание. Это было то самое испытание, которое они так тщательно спланировали. Цезарь должен был отвергнуть корону в присутствии всего Рима. Но если большинство народа примется возмущаться и подбадривать его, он ее примет — тоже у всех на глазах, чтобы это видели все. Он не станет этого делать втихую, в результате какого-нибудь заговора, который его враги смогут потом осуждать и оспаривать.

Клеопатра поддерживала этот план.

«Если Рим — Республика и если подавляющее большинство граждан Республики желает, чтобы ты стал царем, значит, ты должен исполнить общее желание», — сказала она.

«Утверждение парадоксальное, но верное, дорогая», — заметил тогда Цезарь. Антоний согласился с ними и придумал, как и когда это следует провести. Когда Антоний изложил подробности своего плана, Цезарь сказал, что он — истинный наследник драматического таланта Еврипида, и Антоний заулыбался, радостно и широко, словно мальчишка.

— Сын мой, убери ее, — громко произнес Цезарь, и толпа взорвалась воплями.

Некоторые поддерживали отказ, другие же требовали, чтобы Цезарь принял корону. Антоний сделал вид, будто оскорблен. Он вскинул голову и бросил сердитый взгляд на Цезаря, потом обвел глазами толпу, чтобы все могли видеть, насколько он недоволен. Антоний кликнул троих своих товарищей, и те подняли его на плечи и двинулись вперед, словно фантастическое громоздкое животное. Так Антоний снова приблизился к ростре и теперь уже насильно попытался возложить корону на голову Цезарю. Цезарь выждал мгновение, а затем вскинул руку, отводя корону.

Толпа снова завопила и принялась выкрикивать его имя. Клеопатре подумалось, что оценить реакцию римлян весьма непросто. Она-то полагала, что это будет нетрудно — истолковать поведение толпы так, будто она желает, чтобы Цезарь принял корону. В конце концов, если это вызовет возмущение, не поздно

будет и снять знак царской власти. «Если большинство будет против, ты можешь сорвать ее с головы, швырнуть на землю и растоптать», — так она сказала Цезарю.

Но Цезарь предпочел действовать более сдержанно. Антоний снова протянул ему корону, и на этот раз Цезарь покачал головой, медленно и эффектно, так, чтобы это видели все. А затем, согласно плану, он громко велел Луцию Котте внести запись об этом событии в общественные хроники.

— Запиши, что в этот день, четырнадцатого февраля, Цезарю на глазах у римского народа трижды предложили царскую корону и он трижды отверг ее.

И как бы ни хотелось Клеопатре услышать обратное, она все же не могла не признать, что эти слова вызвали у римлян взрыв настоящего восторга.

Весталки, римские жрицы-девственницы, хранительницы пламени Весты, богини домашнего очага — от этого пламени, неугасимо горящего днем и ночью, зажжен каждый очаг в Риме, — не чуждались подкупа. Помимо ухода за священным огнем на них еще лежала обязанность хранить у себя в храме все официальные документы города Рима, в тайне и безопасности. Аммоний наладил отношения с одной из младших весталок, Белиндой. Белинда до сих пор не простила своим родичам, что они вынудили ее отказаться от мужской любви ради удовлетворения семейного тщеславия, и эта горечь сделала ее склонной к предательству.

Она боялась за свою жизнь, так что Аммонию необходимо было вести себя особенно осторожно. Он поклялся в этом всеми богами и пообещал, что заставит поклясться и самое царицу, хотя на самом деле он был всего лишь ее слугой и не мог ни к чему ее принудить.

— Пожалуйста, дай ей клятву памятью отца, — попросил он Клеопатру. — Если эту девушку разоблачат, ее утопят в Тибре.

И Клеопатра дала обещание, понимая, что доставшиеся ей сведения все равно придется держать при себе.

Цезарь написал завещание. Он удалился в загородное поместье, дабы документально засвидетельствовать свою последнюю волю, и отказался сообщать, какова она.

— Я еще не настолько стар, — сказал он Клеопатре, — чтобы нам стоило бояться моей кончины. Но я запланировал двухлетнюю военную кампанию, и боги могут распорядиться так, что она окажется для меня последней. Я не хочу, чтобы кто-нибудь спорил из-за моих владений. С Рима довольно междоусобных схваток за деньги и собственность. А кроме того, я уже говорил тебе, что римские законы не позволяют оставлять свою собственность иностранцу. И пока нам не удалось изменить закон, наш сын считается, к сожалению, именно иностранцем.

— Именно так? — спросила Клеопатра.

— Да, дорогая. Именно так.

Цезарь пообещал, что сразу же после победы над Парфией его друг и сторонник Луций Котта с группой единомышленников выдвинет законопроект о том, чтобы Цезарю была дарована особая привилегия: брать себе столько жен, сколько потребуется, чтобы произвести на свет наследника. И никто — ни Цицерон, ни Брут, ни самые крикливые сторонники Республики — не смогут возразить. Ведь Цезарь присоединит к римскому государству огромные, но до сих пор остававшиеся непокоренными просторы Парфии.