Фараон
Шрифт:
Статуя Помпея — высокая и исполненная достоинства, каким был он сам, — возвышалась на своем пьедестале, как будто желая поприветствовать Цезаря. Цезарь вскинул правую руку, здороваясь со старым другом; ему вспомнились счастливые времена, когда Юлия была рядом с ними и они с Помпеем верили, что их счастье и их союз вечны.
Когда Цезарь вошел, сенаторы встали, тут же окружив его, и, не теряя времени, принялись излагать свои ходатайства. Тиллий Цимбер, чей брат находился в ссылке, всучил Цезарю письменную просьбу о его возвращении, сопровождая все это устными доводами и пытаясь воззвать к прославленному милосердию Цезаря. Прочие
— Потише! — раздраженно воскликнул Цезарь. У него звенело в ушах, и это было нестерпимо. Он обхватил голову руками. — Не сегодня!
Он хотел сейчас лишь одного — чтобы они ушли. У него закружилась голова, и Цезарь не знал, то ли это свидетельство приближения приступа, то ли просто из-за того, что он, стремясь поскорее убраться прочь от зловещего паясничанья Кальпурнии, забыл позавтракать.
Цимбер отдернул руку и спрятал свиток с прошением в складки тоги. Он уставился на Цезаря, а затем с чрезвычайно решительным видом рванул тогу на груди. Цезарь не понял значения этого жеста. Неужели Цимбер собирается отказаться от сенаторского поста в знак протеста против ссылки брата? Впрочем, сейчас диктатор был не в том состоянии, чтобы терпеть подобные представления, и от души надеялся, что Цимбер не попытается устроить ничего подобного.
В Сенате воцарилась тишина — милосердная тишина, которой Цезарю так не хватало. Один из братьев Каска, Публий Лонгин, двинулся к нему. Хоть бы это не было очередное прошение! Лонгин занервничал, покрылся потом и запустил пальцы в складки тоги — должно быть, пытался нашарить свиток со своим ходатайством. Цезарь сделал жест, желая остановить его прежде, чем тот заговорит. Но в дрожащей, веснушчатой руке Каски появилось нечто блестящее — Цезарь не мог толком разглядеть, что именно, — и Каска вонзил эту вещь Цезарю в шею. Цезарь ощутил боль — мучительно острую, как от самых серьезных ран, какие он только получал в боях, — и увидел хлынувшую из шеи кровь. Он вскинул правую руку, пытаясь защититься, а левой схватился за кинжал Каски, мокрый от его крови, и заглянул в безумные глаза нападающего.
Собрав все силы, Цезарь выкрутил ему кисть и грозно вопросил:
— Что все это значит?
Невзирая на боль и текущую кровь, диктатор осознал, что рана не смертельна. Оторвав взгляд от Каски, диктатор оглядел комнату — посмотреть, кто первый схватит этого безумца. На всех лицах был написан ужас, но никто даже не шелохнулся, чтобы помочь Цезарю.
— Братья, на помощь! — выкрикнул Каска, и внезапно Цезарь увидел множество устремленных в его сторону кинжалов.
Он получил удар в ногу, еще один — в живот, а несколько тычков в спину швырнули его вперед, навстречу очередному клинку. Цезарь увернулся, но лишь для того, чтобы встретиться с еще одним кинжалом.
Он превратился в загнанного зверя, окруженного со всех сторон врагами. Еще один удар диктатор принял от Кассия; тот бил спокойно, решительно, чуть прищурив глаза. Цезарь схватил Кассия за волосы и вцепился зубами ему в ухо, да так, что отгрыз кусок. Он выплюнул комок плоти и ударил локтем кого-то, кто как раз всадил кинжал ему в спину.
Цезарь сражался, словно дикое животное, пытаясь отыскать взглядом Антония — и не находя его. Вместо Антония он увидел совсем рядом с собой Брута; тот схватил Цезаря за тогу и рванул к себе. Неужто Брут пришел, чтобы спасти его? Цезарь
— И ты тоже, дитя мое? — спросил Цезарь по-гречески, на том языке, на котором они с Брутом так часто беседовали.
Лицо Брута было исполнено ужаса, кустистые брови встопорщились, а искривленный рот превратился в зияющую дыру. Цезарь увидел замешательство Брута и улыбнулся ему. Это словно подтолкнуло Брута, как если бы отец посмеялся над угрозой, исходящей от сына. Брут вскрикнул, и Цезарь почувствовал сильный удар в живот, проникший глубже всех предыдущих.
Цезарь задохнулся от боли; у него вырвался хриплый возглас, но никто не обратил на это внимания. Его окружали люди, которых он знал всю жизнь, — и сейчас он был среди них совершенно одинок.
Цезарь увидел сноп солнечных лучей, прорвавшихся сквозь тучи и образовавших пылающий крест. Свет ширился, заливая все вокруг, и вскоре Цезарь уже не видел ничего, кроме этого света. Он больше не слышал даже собственных криков, хотя и сознавал, что тело его терзает мучительная боль и что голос, все еще зовущий на помощь, — его собственный. Он не мог отвести взгляда от этого света, от белизны, равной которой он не видел никогда. Она была ярче даже белоснежных шапок, покрывающих вершины Италийских гор, а по краям отливала золотом.
И из этого сияния вдруг появилась она. В блистающем ореоле онаказалась прекрасной, как никогда прежде. Теперь онабыла огромной, выше Цезаря, выше любого смертного, и свечение окружало ее, как будто было частью еесущества. Онаприблизилась к Цезарю, неся этот свет с собой, словно бы купаясь в нем.
«Тебе нравится мой небесный свет?» — спросила онаего, улыбаясь. В нейбыли и переменчивая красота, дарованная ему великой Фортуной, и безопасная гавань всей его жизни.
Он знал, что сейчас онане играет с ним, как это случалось в прошлом. Онанаконец-то готова навеки воссоединиться с ним в безупречном, божественном союзе. «Пойдем со мной, — казалось, говорила ее улыбка. — Займи же, наконец, свое место среди нас».
Цезарь оглянулся на свое тело, все еще корчащееся под ударами сенаторов, и сделал свой последний сознательный выбор, касающийся того «я», которое он оставлял на земле. Последнее, что совершил Гай Юлий Цезарь, диктатор Рима, — он прикрыл свое тело плащом и позволил врагам прикончить себя, поскольку это был единственный способ избавиться от боли и вступить в ту радость, которую она предлагала.
«Готов ли ты навеки присоединиться к своим собратьям, богам?» — спросила она.
Вот оно, окончательное доказательство. Цезарь был счастлив: наконец-то он убедился, что прав, что он и вправду бог, происходящий от богини. Они сомневались в нем, но, как обычно, он посмеялся над ними.
— Так значит, я был прав? — спросил он.
— О да! — объяснила она. — Не только ты — бог, но и все смертные — боги, скрытые под личиной бренности, отлученные от своего божественного наследия, от своей истинной сущности.