Фараон
Шрифт:
На губах Антония снова заиграла улыбка, но ясно было, что он привел ее сюда не просто ради возможности поухаживать.
— Ты заметила, что Цезарь за трапезой ни к чему даже не прикоснулся?
— Он вообще в последнее время очень мало ест. Я думаю, он настолько погрузился в планирование кампании и размышления о том, как уладить дела в Риме на время своего отсутствия, что у него пропал всякий аппетит.
— Все не так просто. Я боюсь, он слишком болен для путешествия, но меня он не слушает. Быть может, он хоть к тебе прислушается.
Клеопатра скривилась. Она надеялась, что ее подозрения
— Я привезла с собой лучшего врача Александрии, настоящего гения медицины. Я много раз просила Цезаря, чтобы он позволил врачу осмотреть себя, но он постоянно отказывается, невзирая на все мои уговоры. Он заявляет, что причина всех болезней кроется в сознании и если сознание Цезаря отказывается принимать мысль о болезни, то тело и не вздумает болеть.
— И тем не менее он болен. Несколько дней назад я созвал заседание Сената, чтобы обсудить в присутствии Цезаря некоторые неотложные дела. Когда мы собрались, Цезарь сидел, откинувшись на спинку трона и запрокинув голову. Он едва осознавал наше присутствие, словно находился на грани одного из своих припадков. Большинство сенаторов были оскорблены тем, что он даже не потрудился подняться, дабы поприветствовать их. Прочие же поняли, что он болен. И это еще хуже. Ибо они наверняка изыщут способ использовать всякую слабость Цезаря против него. Некоторые из сенаторов, уходя с совещания, говорили, что, дескать, Цезарь сделался теперь настолько царственным, что считает ниже своего достоинства подняться и поприветствовать людей своего круга. Другие принялись распускать слухи о том, что Цезарь болен и не в состоянии возглавить ни кампанию в Парфии, ни государство. В любом случае это происшествие сослужило ему дурную службу.
Клеопатра не посмела рассказать Антонию о последних, слишком красноречивых признаках, свидетельствующих о том, что здоровье Цезаря подорвано. В последние дни он впервые оказался неспособен заняться любовью. Цезарь приписал это усталости, а Клеопатра — излишним заботам, но втайне она заподозрила худшее. Желтый цвет лица, тусклая улыбка, а теперь еще и импотенция — все это признаки длительного физического истощения.
— Но что же нам делать? Он никого не слушает.
Клеопатра видела, что Антоний всерьез расстроен — возможно, потому, что он был вполне с нею согласен. Все их замыслы зависели от Цезаря. Что с ними будет, если он погибнет, неважно как, от болезни или на войне? Невысказанный вопрос повис в воздухе.
Антоний заговорил негромко, но настойчиво, склонившись так, что их лица оказались совсем рядом. Клеопатра почувствовала исходящий от него запах вина, хотя Антоний совершенно не выглядел пьяным.
— Я уверен, госпожа, что тебя он послушает. Подумай, что произойдет, если я буду находиться в Македонии, ты — в Александрии, а Цезарь — да не допустят этого боги и да простят они мне эти слова! — заболеет во время похода? Что будет, если он умрет? Ты представляешь, сколько клик тут же сцепится между собою, деля его власть? Мир окажется ввергнутым в хаос.
— И с кем в тот час будешь ты? — язвительно поинтересовалась Клеопатра. — Со мной и моим сыном? С Брутом
Антоний придвинулся еще ближе, и Клеопатра ощутила его дыхание.
— Похоже, что женщины всегда соображают быстрее мужчин. Ты отважна, царица, и пользуешься куда большей благосклонностью богов, чем моя жена, которой следовало бы заседать в Сенате, не родись она, на свою беду, женщиной.
— Я буду тебе очень признательна, если ты не станешь забывать о том, что царица не просто удачлива — она избрана богами. Про Фульвию же никак нельзя сказать, что она неудачлива. Она просто не входит в число избранников Фортуны.
— Неужели я, желая сказать изысканный комплимент, невольно нанес оскорбление?
Улыбка Антония лучилась обаянием.
— Нет. Но ты так и не ответил на мой вопрос.
— Что бы ни случилось с Цезарем, я должен понять, как быть Цезарем — хотя, разумеется, полностью заменить его не сможет никто. И, поняв это, я приму на себя все самые важные его обязанности.
Когда Клеопатра осознала, что имеет в виду Антоний, у нее перехватило дыхание. Антоний взял ее за руку, и ладонь царицы утонула в огромных лапищах римлянина. Ее кожа была нежной и прохладной, а его — горячей и грубой.
— Что бы ни ждало Цезаря впереди — будь то даже поражение или смерть, — я всегда буду защищать и тебя, и царевича. Независимо от того, кого я возьму в союзники.
— Твои слова — большое утешение для меня, Антоний.
Клеопатра отняла руку, поскольку не поняла еще, какую именно сделку скрепило это проявление нежности.
— А ты — ты будешь верна нашему союзу? Или выбросишь из головы своего друга, когда он окажется в Македонии, и обратишься к сенаторам, которым не терпится присвоить богатства твоей страны?
Интересный вопрос. Насколько далеко союз Антония и Клеопатры сможет продвинуть их мечты и честолюбивые стремления, если с ними не будет гения Цезаря, дабы направлять их? Одним лишь богам это ведомо. Хотя Клеопатра в душе молила их, она так и не получила от них в тот момент прямого отклика и совета. И ей оставалось руководствоваться лишь пронизывающим взором Антония, его славой великого воителя, умеющего руководить многотысячным войском, его вычурным красноречием, способным навязать мысли самому упрямому сопернику, и еще тайным ощущением, говорящим, что Антонию — как бы ни обернулись события — суждено стать частью ее будущего.
Когда Клеопатра думала о тех, кто может попытаться взять власть после Цезаря, — о Бруте, Кассии, Лепиде, Цицероне, — ей казалось, что ни с кем из них она не сумеет установить сколько-нибудь прочный союз. Хотя многие из них были вежливы, они ненавидели и ее саму, и ее сына. Ненавидели и страшились.
Но имелся еще и Антоний, предлагающий ей верность и просящий в ответ лишь верности с ее стороны. Сдержит ли он свое обещание, Клеопатра не знала и предсказать этого не могла. Люди часто клянутся, а затем нарушают клятвы, когда Фортуна отворачивается от них. Быть может, Антоний попытается занять место Цезаря в ее постели лишь затем, чтобы продать ее своим римским союзникам. Его предложение — шанс, который следует принять. Во всяком случае, до тех пор, пока не предоставится лучшая возможность.