Фехтовальщица
Шрифт:
Генрих приезжал каждый день после полудня, выкраивая часы между службой королю и домом, где он тоже должен был появляться, как примерный сын, если хотел рассчитывать на наследство. Несмотря на невнятный ответ фехтовальщицы, касающийся предложения выйти за него замуж, он считал ее своей девушкой, а она, несмотря на тот же «невнятный ответ», продолжала отвечать на его поцелуи и властные объятия, которые день ото дня становились все продолжительней и смелее. Пару раз де Шале хотел остаться ночевать, но Женька не позволила.
— У вас нет на это никаких
— Есть — я люблю тебя.
— Но я не могу любить вас.
— Почему?
— У моего ребенка должен быть безупречный отец, такой, какой был у меня, а вы…
— Что «я»?
— Вы скоро танцуете в балете «Твари», так поезжайте репетировать, сударь.
Де Шале слегка бесился, но уезжал, а Женька шла в ближайшую церковь и терпеливо слушала мессу. Однако латинское песнопение не успокаивало ее, и не оттого, что она в нем ничего не понимала, — оно, как ни странно, тоже было полно какой-то потаенной страсти, неуместной в стенах храма, где фехтовальщица пыталась прятаться от своих чувств.
Ближе ко дню поездки на балет девушка стала потихоньку готовиться к переезду на квартиру к Жильберте. Сами по себе сборы не представляли особой сложности, но Женька чувствовала, что ей препятствует нечто непредвиденное и мощное, то, чего она всегда побаивалась и сторонилась, то есть все, что было связано с далеко не безупречным персонажем из балета «Твари». Вторую неделю Генрих де Шале «пил из нее кровь» и преуспел в этом, как ни один трансильванской вампир, — ее мутило при каждом его появлении, и она уже стала бояться, что вот-вот позволит ему остаться или, что еще хуже, поедет жить в его похожий на саркофаг дом.
В позорной панике от этой мысли Женька пыталась даже прибегнуть к помощи первой попавшейся знахарки, которую нашла на улице, однако случилось так, что спасать ее здоровье был вынужден тот же лекарь Лабрю. От сомнительного зелья у нее разболелся живот, и началась рвота. Узнав причину скоропалительного поступка «кузины Генриха де Шале», лекарь посмеялся.
— Вы же умная девушка, сударыня. Тому недугу, которым вы страдаете, нет противоядия. Эта «болезнь» приходит и уходит сама, причем уходит так же неожиданно, как и появилась. Право, здесь я бессилен что-либо сделать для вас, я могу лечить только телесные раны.
— Так лечите! Мне больно!
— Хорошо, я промою вам кишечник.
— Как?..
— Как обычно, с помощью клизмы.
— Что?
— Не пугайтесь, сударыня. У меня большой опыт в подобном деле. Здесь многие страдают несварением. Вспомните хотя бы маленького сына вашей квартирной хозяйки. Он едва не умирал, а сейчас бегает, строит всем рожи и кидается грязью. Будьте любезны подобрать юбку и лечь на бок. Я сейчас позову Валери. Мне понадобится вода и некоторая помощь.
Лабрю не обманул, — он, в самом деле, проделал все скоро и ловко, не причинил никакой боли, но продолжал попутно острить себе под руку, что отчасти скрадывало пикантность этой вынужденной процедуры. Девушка пришла в себя только к вечеру, а Генриху сказала, что отравилась
— Этот лекарь стал много себе позволять. Если он снова будет делать вам клизму, я должен за этим проследить.
— Генрих… — простонала Женька, которую еще слегка знобило от всего того, что с ней творилось.
— Молчите, Жанна! Знаю я этих врачей!
На счастье фехтовальщицы нужды в клизме больше не возникло.
В один из дней рано утром в гостиницу приехал де Ларме. Он сообщил, что нашел покупателя. Им был побочный сын Генриха Четвертого герцог и принц Александр Вандом.
— Но не называйте его по имени, — предупредил мушкетер. — Он хочет остаться неузнанным.
— Где я его увижу?
— Я устрою вам встречу на балете, выберу момент и вызову вас.
Кроме имени покупателя де Ларме привез мужскую одежду, сапоги, шляпу и оружие. Одежда была поношенная, сапоги залатанные, а у шпаги повреждена дужка эфеса.
— Шпага моя старая, сударыня, и хотя дужка кривая, клинок крепкий. Если что, даже сможете стукнуть вашего обидчика.
— Стукну, — кивнула фехтовальщица и осторожно спросила о Кристофе.
— Кристоф? Он догадывается, что вы в городе, и назвал вас… впрочем, я не буду говорить, как он вас назвал.
Женька тоже не стала допытываться, как назвал ее королевский мушкетер, но слегка нахмурилась.
— Он тоже будет в Лувре?
— Да, но я не советовал бы вам подходить к де Белару, сударыня. Вы все испортите.
— Я знаю, — сказала девушка и отвела взгляд в сторону.
В день балета Генрих приехал пораньше и привез платья.
— Двор заинтригован, — улыбался он, как игрок, делавший хорошую игру, — Имя баронессы Гонзалес не сходит с уст.
— Генрих…
— Что такое?
— Я… боюсь, — вдруг созналась девушка.
— Повтори, что ты сказала?
— Меня узнают.
— Перестань! Делать и говорить тебе ничего не нужно. Главное, повыше держи голову. Впрочем, кому я это говорю?
Фехтовальщица кивнула. Она действительно боялась потерять свободу, но не ту, о которой подумал Генрих.
Приглашенный цирюльник уложил Женьке и Валери волосы. По-новому одетая и причесанная, Валери тоже приподняла подбородок. Увидев преображенную дочь, Аманда даже растерялась.
— Что вы сделали с ней, сударыня? — пробормотала она, а Женька победно улыбнулась.
Она уже не чувствовала брезгливости к девочке, ранее развлекавшей скучающих господ, сейчас это была какая-то другая Валери, и эта «другая Валери» хотела чего-то другого. Аманда велела дочери вернуться после окончания балета и, храня на лице сильную задумчивость, ушла.
«Твари или Причудливые деяния в ночь Полнолуния»
Как только экипаж маркиза де Шале остановился во дворе Лувра, к нему подошел слуга и подал записку. Прочитав ее, Генрих посмотрел на фехтовальщицу.