Фейерверк в пробирке
Шрифт:
Евгений Иванович подскочил от нашего вопля, взгляд его стал осмысленным. Он, кажется, нас узнал. И медленно, как робот, ответил:
– Здравствуйте. Чувствую себя хорошо. Только тошнит сильно. От апельсинов.
Ну, это понятно. Вся его тумбочка возле кровати была завалена апельсинами. И на полу возле нее стоял пакет. Тоже с ними. Алешка быстро врубился и наш пакет поставил за спинку кровати.
И мы начали мажорное наступление на забывчивую психику учителя.
– Мы так рады вас видеть! Нам без вас так плохо!
– А что вы так кричите?
– спросил Евгений Иванович.
– Чтоб вам приятно было, - сказал Алешка, - что мы без вас плохо учимся.
– Не думаю, чтобы это было приятно.
– Он закрыл книгу, сунул ее под подушку.
Алешка начал восстанавливать его память. Издалека. Он осторожно задал конкретный вопрос:
– Евгений Иванович, а как вас зовут?
– Кажется, Женя, - и в глазах его что-то прояснилось.
– А вы в детский сад ходили?
– продолжил Алешка.
Евгений Иванович при этом вопросе сильно оживился. У него даже щеки порозовели.
– Ходил!
– обрадованно вспомнил он.
– Так здорово! Манная каша. Тихий час после обеда. А на Новый год я был Зайчиком. Я стишок читал, с ушками. И песенку пел. Веселую такую, праздничную. Сейчас я ее спою.
– Не надо!
– поспешил я. Если он еще песенку Зайчика споет да в присутствии врача скажет про стишок с ушками, его тут же в другую клинику отправят.
Алешка, похоже, тоже что-то в этом роде сообразил и перескочил через несколько лет.
– Евгений Иванович, а я все время вспоминаю, как пошел в первый класс.
– Да!
– учитель опять подскочил от восторга.
– День знаний! Первое сентября! Цветы! Первый звонок. Первая учительница. Это было как будто вчера. Я даже песенку вспомнил про первый класс. Вы садитесь, ребята, я сейчас спою.
И что его все на песни тянет? Лучше бы апельсины ел.
– В другой раз, ладно, Евгений Иванович?
– Мы встали и начали прощаться.
– Апельсинчиком угоститесь, - сказал нам вслед наш любимый учитель. И в голосе его мне почудилась легкая насмешка.
А Лешка понял буквально - вспомнил про наш пакет, вернулся, забрал его и сказал мне:
– В другой раз их принесем. Когда он к ним привыкнет.
Или наоборот - хорошенько отвыкнет.
В дверях мы чуть не столкнулись с как бы Мариной. Которая нетерпеливо рвалась проведать своего жениха.
Дверь за ней закрылась, но мы все равно услышали ее радостный вопль:
– Женька! Я тебе апельсинчиков принесла.
В ответ послышалось рычание.
– В себя приходит, - заметил Алешка.
– Как бы.
Когда мы спустились вниз, Алешка вдруг во все горло объявил:
– Кто к Лапушкину? Он свободен! Следующий!
Никто не отозвался. Только мне вдруг показалось, что какой-то парень резко отвернулся к окну. Сначала я на это не обратил внимания, а когда увидал во дворе больницы, в тени деревьев,
Я ничего не успел сказать Алешке, а он уже дергал меня за рукав и подмигивал на этот фургон. Подмигивал так, что ресницы щелкали.
Возвращаться обычным путем не было смысла - нас даже добрый старичок-вахтер уже не пропустил бы, особенно после Алешкиного объявления. И мы, не сговариваясь, бросились бежать кругом здания. Наверняка там могла быть еще какая-нибудь дверь, не для всех.
И она нашлась. Огороженная решеткой лесенка вела, видимо, в подвал. Дверь не была заперта. Она только взвизгнула, когда мы ее толкнули, будто предупреждала кого-то: посторонние идут.
«Посторонние» оказались в длинном подвальном коридоре, освещенном скудными и редкими лампами вдоль бетонных стен.
– Пошли!
– и мы зашагали, гулко постукивая каблуками.
Навстречу вдруг показался дядька в синем халате, который катил перед собой длинную тележку, чем-то нагруженную.
Алешка схватил меня за руку:
– Покойника везет, Дим!
Но я уже разглядел, что там едет.
– Покойников в баках не возят!
На тележке стояли два громадных алюминиевых бака с какими-то буквами на боках.
– А может, он их… это… частями? Из хирургии…
– Глупости!
Мы поравнялись с тележкой и дядькой. Из-под крышки одного бака свисали вареные макароны. Из-под крышки другого высовывалась тощая сосиска.
– А вы что здесь делаете?
– строго спросил дядька.
– Это место не для посторонних.
– Мы заблудились, - сказал Алешка.
– Дядю своего ищем. В хирургии.
Дядька остановил свой транспорт. Почесал затылок, достал сигареты.
– Вот так вот идите. Там лестница - сперва на первый этаж, после на второй. Запомнили? Привет дяде!
– От кого?
– Да какая разница?
– Он сунул в рот сигарету, сказал как извозчик: «Но!» - и покатил свои макароны дальше.
А мы вскоре были на втором этаже, в конце коридора. Здесь был так называемый медпост. Сестра увидела нас, распахнула рот, но не успела ничего сказать - Алешка ее опередил:
– Скажите, пожалуйста, а вы делаете уколы в нос?
– Что?
– изумилась сестра.
– В чей нос?
– Рот у нее раскрылся еще шире.
– Нашего дяди. Он сказал, что ему делают уколы не в… это… ну, вы понимаете, а прямо в нос.
Сестра рассмеялась:
– Он пошутил. Так ему и скажите.
– Вот прямо сейчас так ему и скажу, - разобиженно (на дядю, конечно) пообещал Алешка.
– А мы ему еще апельсины принесли.
Эти апельсины укрепили возникшее доверие, сестра взяла какие-то таблетки, разложила их на столике с колесами и погнала его по коридору.