Флаг миноносца
Шрифт:
— Не все равно? Учительница нашлась! Надо знать ширину колеи каждой машины. Вот здесь — сто шестьдесят семь сантиметров, а ширина шины — семнадцать сантиметров. Ясно? Значит, «зис». Теперь время. След протектора целый, на нем роса. Роса — мы видели — выпала часа полтора назад, когда пересекали овражек. Оттуда — полчаса хода. Всего — два.
— Ну, и что из этого?
— Как что? Если б машина прошла по росе, не было бы капелек. Так? А прошла бы много раньше, ветерком загладило бы рисунок по пыли. Дошло?
Попутные машины так и не догнали их, но скоро
— Через десять минут — шоссе, — уверенно определил Косотруб.
Они сошли с дороги и осторожно продвигались лесом. Кто его знает, чьи машины идут сейчас по шоссе? Земсков пожалел о брошенной гражданской одежде. Но опасения оказались напрасными. На шоссе они увидели «газики» и «зисы». Гудронированная автострада лежала жирной маслянистой лентой под утренними лучами. День обещал быть жарким.
— Ну, вот и пришли! — весело сказал Земсков.
— Пришли! — кивнула головой Людмила. Она едва держалась на ногах от усталости, и все же ей было немножко жалко, что кончился этот трудный и опасный путь.
— А ты говорила — не дойдём!
Людмила прекрасно помнила, при каких обстоятельствах были сказаны эти слова. «Неужели ему жалко, что он поцеловал меня? — она покраснела от этой мысли. — Напоминает. Странный он человек. Гордый. Другой бы на его месте давно понял и, пожалуй, не пропустил бы то, что само идёт в руки. А он? Может быть, именно за это я так его люблю».
Не прошло и пяти минут, как их подобрала попутная машина. В кузове четырехтонного «доджа» сидели солдаты-артиллеристы с эмблемами противотанкового истребительного полка на рукавах гимнастёрок. К грузовику была прицеплена 76-миллиметровая пушка. Земсков первым делом спросил, на каком рубеже идут бои. Оказалось, что за ночь немцы продвинулись мало, но наши войска уже отошли к Апшеронской. До неё оставалось не более двадцати километров.
Косотруб немедленно завёл новые знакомства. Поражая слушателей лихими морскими словечками, он шутил и смеялся, как всегда, будто не пришлось ему этой ночью пройти по лесам без малого сорок километров.
Земсков развернул карту и погрузился в её изучение, а Людмила уснула на ворохе серых шинелей, сломленная тяжкой усталостью и волнениями последних суток.
В станице Апшеронской Косотруб сразу же заметил знакомые машины морского дивизиона. Он радостно застучал кулаком по кабине. Земсков спрыгнул с высокого кузова ещё на ходу. Ему не терпелось скорее в часть. Валерка попрощался с новыми знакомыми, причём, конечно, было сказано неизменное: «гора с горой не сходится…», — и тоже соскочил на землю. Людмила сошла последней. Её спасители тут же забыли о ней, как только миновала последняя тень опасности.
Первое, что узнал Земсков в дивизионе, было известие о ранении комиссара. Ещё у Белой, по дороге на огневую позицию, «виллис», в котором ехали Арсеньев и Яновский, обстреляли автоматчики. Шофёр и вестовой командира полка погибли. Арсеньев сам сел за руль и с трудом доехал на повреждённой машине до штаба дивизиона.
Комиссар лежал в задней комнате дома, где разместился штаб. Пуля
— Ты помолчи, Владимир Яковлевич, — просил Арсеньев, — все будет сделано. Не беспокойся.
В комнату вошёл Рощин. Он тихо сказал командиру дивизиона:
— Генерал договорился. Санитарный самолёт вылетел. Скоро будет здесь.
Юра Горич укладывал медикаменты в чемоданчик.
— Кого же пошлём с комиссаром? — спросил он. — Не очень-то я доверяю этим авиасестрам. Нужен свой человек. Была бы Людмила…
— Есть санинструктор Шубина! — сказала она, входя в комнату.
— Ты? Откуда ты взялась? А Земсков? — спросил комиссар, приподымаясь с подушки. Горич насильно уложил его.
Людмиле пришлось вкратце рассказать о том, как Земсков нашёл её и как они добирались до дивизиона. Тут же она узнала, что старший лейтенант медслужбы пробивался из окружения вместе с танкистами. Он прибыл в часть вечером. Земсков в это время разыскивал санитарный автобус на улицах Майкопа.
Горич весь просиял, когда вошла Людмила. Он даже не обратил внимания на её вид. Главное — жива, а, во-вторых, есть кого послать с комиссаром.
— А может быть, все-таки не стоит самолётом? — опросил Арсеньев. — «Мессершмиттов» полно. Не доберутся…
Горич энергично замотал головой:
— Нельзя иначе. Нужно срочно. В машине растрясёт. Вот и майор медслужбы говорит…
Над домом прожужжал «кукурузник» — «У-2». Он опустился прямо на выгоне, в двух шагах от штаба. Комиссар опять впадал в бессознательное состояние. Он упорно боролся со своей слабостью, пытался говорить, но речь переходила в еле слышное бормотанье. Когда его поднесли на носилках к самолёту, Яновский снова открыл глаза. Он увидел Земскова и попытался протянуть ему правую — свободную от бинтов руку, но рука безжизненно упала на одеяло.
— Молодец!.. — еле слышно сказал Яновский. — Так и действуйте. До свидания, Сергей Петрович, до свидания, друзья. Не позорьте наш Флаг миноносца.
Людмила — как была нечёсаная, немытая — села в самолёт. Гвардейцы-моряки стояли вокруг. Сомина било, как в лихорадке. Он пытался заглянуть в самолёт, чтобы ещё раз увидеть комиссара, но авиасестра захлопнула дверцу. Лётчик взмахнул кожаной перчаткой и закричал:
— От винта!
Воздушная струя ударила в лица, взметнулась сухая пыль. Самолёт побежал по выгону, подпрыгивая на кочках. Вот он уже оторвался от земли, прогудел низко над крышами, полез, рокоча от натуги, на воздушную горку, развернулся, кренясь на крыло, и лёг на курс.