Флора и фауна
Шрифт:
— И женишься?
— Женюсь.
— Что ж на Гдане или Дженни не женился? Они почти точь в точь портрет твоей иллюзии.
— Почти. У портрета еще характер есть. И душа.
— У портрета?
— Да, Гарик! У портрета есть глаза, они мыслят, чувствуют, рассказывают о ней. Я почти точно знаю, какая она.
— Ты бы лучше паспортные данные узнал, — проворчал Фомин.
— Извини, — улыбнулся Бройслав. — Как встретимся, узнаю… Видишь ли, друг мой, паспорта, визы, гражданства — всего лишь статус, бумага, а мы связаны вне и вопреки им. Душой.
— На маниакальный
— Каждый человек по-своему ненормален. Почитай Фрейда.
— Спасибо, я что-нибудь из классиков лучше осилю.
— Он тоже классик.
— Но не для меня. Ладно, твоя блажь, твое дело. Пойду я, управиться бы к вечеру с «трупами».
— Постарайся. Ивана опасно оставлять.
— Да и куклу эту тоже. Кстати, я в глубоких сомнениях о ее перспективности. Хлопот она нам прибавит, без сомнений, а будет ли толк от нее — вопрос. Что Иван, что Витислав, одно говорят — девка-бестия, та еще.
— Себя по молодости вспомни, — улыбнулся Энеску.
— Я, это я, а она совсем другое.
— В крайнем случае, сдадим ее. Не проблема.
— Проще убрать.
— Тоже вариант, — согласился Бройслав. — Но спешить не стоит. Возможно, ребята преувеличивают. Женщина в любом случае — женщина, и найти к ней ключик всегда можно. Запросы у них однотипные — дадим, что хочет она, и получим, что хотим мы. Что с досье?
— Обрабатываем. Дома отдам. На почту скинуть проще, чем светиться с документами здесь.
— Хорошо. К моему приезду приготовь, и не сильно дави на девчонку. Не переусердствуй, она нам пока нужна, не забывай. Нежно с ней, ласково, а если не проймет, тогда в садиста поиграешь.
— Ок, — вздохнул Фомин. Он бы вообще с ней связываться не стал, тем более, играть.
Макрухин пятый раз нажал кнопку селектора, но Валя словно оглохла. Пришлось идти в приемную, чтобы уже не просить, а приказать ни с кем его не связывать. Нет его, умер часа на два — на время панихиды в тишине кабинета по новопреставленной рабе Елене.
Но панихиду, оказывается, придется по двум его служащим заказывать — Валентина умерла. Это дошло до Макрухина минут через пять тупого рассматривания застывшего лица и тела, и столько же ушло на обдумывание причины и следствия скоропостижной смерти молодой секретарши. У него отчего-то не было сомнений, что это дело рук Энеску, но ни улик, ни фактов, понятно, не было, а интуиция хороша лишь для личного пользования.
После суеты и хлопот с милицией, врачами, зафиксировавшими смерть Валентины, вскрытия, пусть беглого, но расследования, Макрухин убедился, что венгру он ничего предъявить не сможет. Секретарша, как выяснилось, умерла от внезапной коронарной недостаточности. А в этом никого кроме Господа Бога не обвинишь.
А что конвертик с пеплом в сумочке был, да новые сережки стеклянные под бриллианты в ушах — никто внимания не обратил. Мало ли что и как? Может, девушка письмо любимого сожгла, а потом покаялась и бережно пепел в конвертик ссыпала? Сережек таких по Москве сотня за гектар — стараются китайцы, трудятся на радость любительниц бижутерии.
И причем
Встречался с Валей?
А кто с ней не встречался? Что ж теперь, всех тревожить и обвинять в сердечной недостаточности впечатлительной дурочки, падкой на деньги?
Глава 17.
Я точно знала — это гроб. Сначала меня уложили в него, потом накрыли крышкой. Я все видела, но ничего не могла поделать: ни возмутиться, ни воспротивиться. Ни закричать, ни вырваться, ни заплакать. Впрочем, и не хотела. Странно, но я не чувствовала страха, только холод и абсолютное равнодушие. Моя душа не трепетала в тесноте и темноте, мои мысли были далеки от местопребывания тела — я уже ушла вперед, шагнула на следующую ступень своего неординарного путешествия в неизвестность. Мое воображение питало мои силы, помогало биться сердцу. Я точно знала, что отомщу за каждый час и каждую минуту этого беспрецедентного эксперимента, уложу в гробы один за другим каждого участника этой инсценировки. А как ее еще назвать? Понятно, что убивать меня не собирались, а всего лишь транспортировали как немую игрушку, куда им надо. И за это они тоже ответят. Иван, в первую очередь.
Мой взгляд жег обивку крышки, и та почти дымилась. Я понимала, что кому-то понадобилась настолько сильно, что лучше бы прямо сейчас и умереть. В хорошие намерения моих похитителей, как и в их лояльность, не верилось.
Я чувствовала тряску, засыпала и вновь просыпалась, в паузах усиленно заставляя двигаться тело, ловя любые мысли. Пальцы почти не слушались, рук же и ног я не чувствовала, но это меня не останавливало, и в конце концов я добилась успеха — слабого, но шевеления.
Но на том вновь заснула, а может, всего лишь задремала.
Не знаю, не помню — в голове перемешалось, как я нb пыталась расставить все по своим местам, как ни хваталась за логику и здравое размышление. Меня словно вели в сторону от `сейчас', `сегодня' и окунали то в прошлое пяти-, десятилетней давности, то вовсе в древние века, где вроде я, а вроде и кто-то другой. Мне виделся густой лес, кони, мужчины в кольчугах с мечами и пиками, мне слышались то крики идущего боя, лязганье клинков и ругань, то шум воды, словно водопад или ливень обрушился на меня, то мерещился запах пожарища и влажной одежды, сохнущей у огня. А еще мужчина с глазами, что заглядывали, казалось, мне в душу, и я точно знала, готова умереть за него, и словно жила только им и только для него.
Меня охватывал ужас, наблюдая за собой со стороны. Я в панике кричала на себя: нельзя верить, нельзя привязываться, нельзя любить! Но не слышала и вновь смотрела в его глаза, тянулась всем сердцем к нему.
Раздвоение личности, — констатировала. И перестала сопротивляться, решив понять, с какой радости в моем воображении возникают странные видения. К чему они, зачем и отчего? Может предостережение?
`Оррик'?…
`Исвильда, любимая'…
Что это? Имена? Какая глупость!
А сердце предательно щемит, ноет.