Фокус
Шрифт:
— Па, все хорошо, мы с бабушкой ладим. Я останусь, сколько нужно.
Потому что хочу остаться, и не только из-за Андрея.
Мне нравится этот город, хоть он встречает меня то снегопадами, то сумасшедшими морозами, и любит путать в метро, и иногда шумит. Но он совершенно точно вдохновляет меня на творческие подвиги. И то маленькое кафе, в котором я, кажется, написала самые романтические главы своего «Волшебства».
Я поздно соображаю, что смеюсь в кулак, когда в домофоне звучит голос Андрея:
— Да?
— Я принесла суккуленты.
— Невыносимо
Меня немного пугает и большой светлый холл подъезда, и какой-то совсем уж безразмерный лифт, напичканный зеркалами, из которых на меня смотрит перепуганная провинциалка с закрученными в прическу косами и минимум косметики на лице. Лучше прийти бледной молью, чем в снегопад — пандой.
Андрей открывает дверь за секунду до того, как я протягиваю руку к звонку. Хочу сказать «привет», но не успеваю, потому что он за руку втягивает меня внутрь и подталкивает к стене. Прижимает палец к губам, призывая молчать, и чуть отклоняется, чтобы рассмотреть мою простую медицинскую маску.
Он в такой же, и того же голубого цвета, и мы, как два дурака, посмеиваемся друг над другом.
— Там… бьющиеся вещи, — слабо говорю я, пытаясь хотя бы присесть, чтобы поставить пакеты на пол.
Андрей ловко забирает их и ставит на тумбочку рядом.
Поворачивается.
Черт.
Он встречает меня в простых домашних штанах, которые так низко болтаются на бедрах, что редкая дорожка темных волос убегает прямо к резинке боксеров с надписью «Diesel». Он более худощавый, чем казалось на фотографиях, или немного похудел из-за болезни. Но мне нравится то, что я вижу: и мускулистая грудь, и проработанный пресс, и впалый живот. Но больше всего мне нравятся руки. Жаль, что я не настолько безумна, чтобы попросить меня обнять прямо сейчас.
— Прости, мне не комфортно в футболке. — В карих глазах прыгают чертики.
— Ага, — бормочу я, как ненормальная, впитывая взглядом татуированные от шеи до запястий руки. — На тебе столько всего… интересного.
— Если заблудишься, готов провести экскурсию по моим татуировкам, Эльфенка. Любую, какую…
Он не успевает закончить, потому что сзади слышится торопливый топот детских ножек. Пара утыканных зеленкой рук обхватывает его ногу, и из-за надежной защиты папиного тыла на меня очень неласково смотрят большие карие глаза и нахмуренное личико с крупной родинкой над бровью.
Все-таки фотографии не могут передать их нереальнее сходство.
Почему-то, когда в своих фантазиях я представляла встречу с Андреем, у меня просто не возникало мысли о том, что мне придется покорять и его Сову. Потому что, хоть он честно писал, что дочка избалованная и капризная, казалось, что после двух сказок я могу рассчитывать на солидную фору.
Глядя на этот злобный взгляд, я остро ощущаю, что никакой форы нет и не будет, и что даже если я раскатаюсь в циновку — а я не собираюсь этого делать — меня все равно захотят сжить если не со свету, то точно из этих стен.
— Соня, это — Йори, — представляет меня Андрей. — Она — писательница, и написала те сказки, помнишь?
Ребенок продолжает
— Йори, это — Софья и она — маленький монстр.
Девочка крепче обхватывает руками его ногу и не делает ничего, чтобы облегчить мне задачу.
— Привет, — нерешительно улыбаюсь я.
Ни намека на ответную улыбку.
— Нам не нужна мама, — заявляет Сова. Так твердо и по-взрослому, что у меня мурашки бегут по коже. — Мы сами по себе.
Андрей, помнится, сказал то же самое в один из первых дней нашего знакомства. Они сами по себе, им никто не нужен, потому что вдвоем привычнее, комфортнее и легче. Мне прекрасно знакомо это чувство, в некоторой степени я и сама такая: когда слишком долго живешь один, начинаешь любить тишину и уединение, привыкаешь к тому, что вещи лежат на тех же местах, где их оставил, и любое несоответствие кажется вторжение в личное пространство. Очень болезненным и неприятным.
— Хорошо, — я миролюбиво поднимаю руки вверх. Хорошо, что на мне маска, и она скрывает мою растерянность. Понятия не имею, как разговаривать с детьми, особенно враждебно настроенными, но чутью подсказывает, что, когда маленькая испуганная зверушка выставляет иголки, лучшее, что можно сделать — дать ей понять, что ты не опасен. — Я просто знакомая твоего папы.
Вижу на лице Андрея выражение: «Что за?..»
— Ты не будешь становиться моей мамой? — спрашивает Сова, чуть-чуть выдвигая корпус из безопасного отцовского тыла.
Меня немного болтает от этого несоответствия: все-таки я привыкла видеть Андрея, пусть и с ребенком, но этаким брутальным модным папочкой, а не домашним молодым мужчиной, порядочно исхудавшим за время болезни. Мужчиной, от которого очень зависит маленькая девочка.
— Нет, я просто принесла кактусы для твоего аквариума. — Показываю ей пакет — и девочка уверенно топает, чтобы забрать «подарок». Заодно косится и на второй, заметно больше, из которого торчит желтое в белый горох совиное ухо. — Это тоже тебе. Если понравится.
Сова берет оба пакета и топает в комнату, так ни разу мне и не улыбнувшись. Только когда дверь за ней закрывается, я выдыхаю. И делаю это слишком громко, потому что тут же спотыкаюсь об ироничный смешок Андрея. Над повязкой карие глаза кажутся двумя щелочками, в которых насмешки ровно столько же, сколько и удивления.
— То есть ты просто принесла кактусы? — Он скрещивает руки на груди и…
В общем, я просто опираюсь спиной на стену, потому что вид татуированных практически без просветов рук приводит меня в трепет, восторг и в состояние бесконтрольного возбуждения, которое подает сигналы в часть мозга, отвечающую за температуру моего тела. Фигурально, конечно же. Потому что прямо сейчас мой личный градус стремится к верхней планке, после которой остается только потребность поскорее стащить с себя всю одежду.