Форма воды
Шрифт:
Монтальбано подбежал к телефону, набрал номер «Свободного канала», попросил Дзито: их с журналистом связывала некоторая симпатия, почти дружба.
– В чем дело, комиссар?
– Хочу тебя видеть.
– Дружище, завтра утром улетаю в Палермо, меня не будет по крайней мере неделю. Согласен, если я к тебе загляну через полчаса? Приготовь мне что-нибудь поесть, умираю с голоду.
Тарелку макарон с оливковым маслом и жареным чесноком всегда легко было сделать. Монтальбано открыл холодильник. Аделина оставила ему целую большую тарелку вареных креветок, хватило бы на четверых. Аделина была матерью
Когда Ливия приехала в Вигату в прошлом июле, чтобы провести с ним две недели, она, услышав эту историю, пришла в ужас:
– Ты что, сумасшедший? Она не сегодня так завтра решит тебе отомстить и подсыпет яду в суп!
– Но за что ей мне мстить?
– Ты же у нее сына арестовал!
– И что, я в этом виноват? Аделина прекрасно знает, что не моя вина, если ее сын такой дурак: сам дался в руки. Я действовал честно, без подстав и ловушек. Все было по закону.
– В гробу я видала вашу извращенную логику. Ты должен ее уволить.
– Но если я ее уволю, кто будет смотреть за домом, стирать мне, гладить, кто приготовит мне поесть?
– Найдешь другую.
– Вот в этом ты ошибаешься: такой хорошей, как Аделина, здесь больше нет.
Он уже ставил кастрюлю на огонь, когда зазвонил телефон.
– Мне ужасно неловко, оттого что я вынужден будить вас в этот час. – Это было вступление.
– Я не спал. С кем я говорю?
– Это Пьетро Риццо. Адвокат.
– Ах, адвокат. Поздравляю вас.
– С чем это? Если речь идет о чести, только что оказанной мне моей партией, уместнее были бы соболезнования. Я согласился, поверьте мне, только потому, что всегда останусь верен идеалам покойного инженера. Но вернусь к причине моего звонка: я должен увидеться с вами, комиссар.
– Сейчас?!
– Нет, не сейчас, конечно, но поверьте, ситуация щекотливейшая.
– Можно было бы завтра утром, но завтра утром же похороны? Вы, полагаю, будете очень заняты.
– И еще как! А также и после обеда. Знаете, наверняка останется какой-нибудь важный гость.
– И когда же?
– Ну, если подумать, мы все же сможем встретиться завтра утром, но пораньше. Вы в каком часу обычно приходите на службу?
– К восьми.
– В восемь было бы чудесно. К тому же речь идет о нескольких минутах.
– Послушайте, адвокат, именно потому, что у вас завтра утром будет мало времени, не могли бы вы хоть пролить свет на предмет разговора?
– По телефону?
– В двух словах.
– Хорошо. До меня дошли слухи, не знаю, насколько они соответствуют действительности, что вам был передан некий предмет, найденный случайно на земле. И мне поручено получить его обратно.
Монтальбано прикрыл ладонью трубку и прямо-таки зашелся от хохота, ну чисто ржущий жеребец. Он наживил на крючок Якомуцци историю о цепочке, и его хитрость прекрасно сработала, клюнула самая большая рыба, на которую он только мог надеяться. Но как удавалось Якомуцци оповещать всю округу о том, что отнюдь не всем должно было быть известно? Он что, использовал лазерные лучи, телепатию, магические ритуалы шаманов? Между тем адвокат кричал в трубку:
– Алло! Алло! Я вас
– Нет, простите, это у меня упал на пол карандаш, и я за ним нагнулся. До завтра, до восьми утра.
Как только раздался звонок в дверь, Монтальбано откинул макароны на дуршлаг и пошел открывать.
– Что ты мне приготовил? – спросил Дзито, входя.
– Макароны с чесноком и маслом и креветки с маслом и лимоном.
– Превосходно.
– Иди в кухню помогать. А я тебе тем временем задаю первый вопрос: ты можешь выговорить «щекотливейший»?
– Ты что, уже в детство впадаешь? Заставляешь меня мчаться сломя голову из Монтелузы в Вигату, чтобы спросить, могу ли я произнести такое-то слово? Это совсем легко.
Он попытался три или четыре раза, упорствуя все больше, но не сумел – язык у него с каждым разом заплетался все сильнее.
– Нужно практиковаться, долго практиковаться, – сказал комиссар, думая о Риццо и имея в виду отнюдь не только большую практику адвоката в деле произнесения скороговорок.
За столом, как это обычно бывает, говорили о еде. Дзито, повспоминав о фантастических креветках, которые ему довелось отведать десять лет тому назад во Фьякке, раскритиковал степень готовности креветок Монтальбано и осудил отсутствие даже самого намека на петрушку.
– С чего это вы все вдруг на «Свободном канале» сделались пуританами? – атаковал без предупреждения Монтальбано, когда они пили восхитительное белое вино, которое его отец откопал где-то около Рандаццо. Неделю назад он привез шесть бутылок, но на самом деле это был лишь предлог, чтобы малость побыть вместе.
– В каком это смысле пуританами?
– В том смысле, что вы поостереглись ославить Лупарелло, как делали в подобных случаях. Ничего себе, инженер умирает от инфаркта вроде как в борделе под открытым небом, среди шлюх, котов, голубых, со спущенными штанами – стыд и срам, – а вы, вместо того, чтобы ухватиться за такую новость, встаете по стойке «смирно» и ни гугу об обстоятельствах его смерти.
– Не в наших правилах отплясывать на чужом горе, – сказал Дзито.
Монтальбано захохотал:
– Сделай мне одолжение, Николо. Иди ты куда подальше вместе со своим «Свободном каналом».
Теперь расхохотался Дзито:
– Ладно, дело было так. Через несколько часов после обнаружения трупа адвокат Риццо бросился к барону Фило ди Баучина, красному барону, миллиардеру-коммунисту, и умолял его на коленях, чтобы «Свободный канал» не рассказывал о постыдных деталях. Он воззвал к рыцарскому благородству, которым предки барона, кажется, в древности отличались. Как ты знаешь, у барона в руках восемьдесят процентов акций нашего канала. Вот и все.
– Все, как бы не так. А ты, Николо Дзито, заслуживший уважение противников тем, что говоришь всегда то, что должно, отвечаешь барону «так точно» и поджимаешь хвост?
– Волосы у меня какого цвета?
– Рыжие с красным отливом.
– Монтальбано, я красный изнутри и снаружи, принадлежу к коммунистам злым и злопамятным, виду вымирающему. Я согласился потому, что уверен: тот, кто просил скрыть обстоятельства смерти и не очернять память бедняги, желал ему не добра, как пытался представить, а зла.