Форма воды

Камиллери Андреа

– Я сообщу вам нечто новое.

Монтальбано лишился дара речи.

– Не знаю, каково ваше впечатление, – продолжала синьора, – я вам скажу о моем. Сильвио был, несомненно, человеком осторожным и честолюбивым, и если он долгие годы держался в тени, то с определенной целью: выйти на сцену в подходящий момент и там остаться. Теперь вы поверите, что этот человек, потративший столько времени на терпеливые маневры, чтобы сделаться тем, кем он сделался, в один прекрасный вечер решает отправиться с распутной женщиной в сомнительное место, где любой

может узнать его и, может быть, даже шантажировать?

– Именно это, синьора, вызвало у меня самые большие сомнения.

– Хотите, чтобы сомнений стало еще больше? Я употребила выражение «распутная женщина» и хотела бы уточнить, что не имела в виду ни проститутку, ни вообще какую-либо женщину, отдающуюся за деньги. Не могу ясно выразить мою мысль. Я вам скажу одно: вскоре после женитьбы Сильвио мне признался, что ни разу в жизни не был ни с проституткой, ни в публичном доме, пока они еще существовали. Что-то его останавливало. Тогда возникает вопрос: что это была за женщина, которая, помимо всего прочего, убедила его отправиться с ней в такое гнусное место.

Монтальбано тоже никогда не был с проституткой и надеялся, что в дальнейшем ему не придется обнаружить новых точек соприкосновения с человеком, с которым он, будь его воля, не стал бы дышать одним воздухом.

– Видите ли, мой муж потворствовал своим слабостям, но у него никогда не было тяги к уничтожению, восторга перед низменным, как говорил один французский писатель. Свои амуры он прятал от людских глаз за стенами домика, который был построен на самом мысе Капо-Массария и записан, разумеется, не на его имя. Мне открыла на это глаза, как обычно бывает, одна сердобольная приятельница.

Она поднялась, подошла к письменному столу и, покопавшись в выдвижном ящике, вернулась и села, держа в руках большой желтый конверт, металлическое кольцо с двумя ключами и увеличительное стекло.

– Да, между прочим. Что до ключей, он был на них зациклен. У него имелись дубликаты всех ключей – один комплект всегда лежал вот в этом ящике, второй он всегда носил с собой. Так вот, те, что были у него, пропали.

– В карманах у инженера их не оказалось?

– Нет. Их не оказалось и в его офисе. А также и в его кабинете, в его, как это лучше сказать, политическом кабинете. Исчезли, испарились.

– Он мог потерять их по дороге. Это не значит, что их украли.

– Это исключено. Видите ли, у моего мужа было шесть связок ключей. Одна – от этого дома, другая – от дома в деревне, третья – от виллы на море, еще одна от офиса, затем от кабинета, и опять же – от упомянутого домика. Он держал все связки в машине. Каждый раз брал ту, которая была ему нужна.

– И в машине их не нашли?

– Нет. Я распорядилась врезать новые замки везде, кроме домика, о существовании которого якобы не подозреваю. Если у вас есть желание, зайдите туда – там вы наверняка обнаружите какие-нибудь следы, которые прольют свет на его амуры.

Слово «амуры» она повторила уже второй раз, и Монтальбано захотелось

как-нибудь ее утешить.

– Помимо того, что амуры инженера не входят в компетенцию следствия, я собрал кое-какую информацию и скажу вам со всей откровенностью, что ничего из ряда вон выходящего мне не сообщили, все это более или менее водится за каждым.

Синьора взглянула на него с чуть заметной улыбкой.

– Знаете, я никогда его за это не винила. Фактически через два года после рождения нашего сына мой муж и я перестали быть супругами. И таким образом я могла наблюдать за ним спокойно, невозмутимо, беспристрастно целых тридцать лет. Вы меня не поняли, простите: я говорила об амурах, чтобы не подчеркивать, какого пола были его возлюбленные.

Монтальбано вжался глубже в кресло, и его плечи оказались в тисках спинки. У него было ощущение, будто его треснули ломом по голове.

– Я же, – продолжала синьора, – возвращаюсь к теме, которая интересует меня больше всего. Я, в отличие от вас, убеждена, что дело идет о преступном деянии, позвольте мне закончить, не об убийстве, не о физическом устранении, но о преступлении политическом. На самом деле здесь было применено насилие, которое и привело к смерти.

– Синьора, объясните мне лучше ваши слова.

– Я убеждена, что моего мужа вынудили силой или посредством шантажа отправиться туда, где потом его обнаружили, в это гнусное место. У них был план, но им не удалось довести его до конца – не хватило времени, потому что сердце у него не выдержало перенапряжения или – почему бы и нет? – страха. Знаете, он был очень болен. Перенес сложную операцию.

– Но каким образом его смогли принудить?

– Не знаю. Может быть, вы в силах помочь мне. Вероятно, его заманили в ловушку. Он не мог сопротивляться. Достаточно было бы, скажем, сфотографировать его в этом гнусном месте и выставить на всеобщее обозрение, и мой муж оказался бы у них в руках, стал бы их марионеткой.

– У кого – у них?

– Думаю, его политических противников или у какого-нибудь делового партнера.

– Видите ли, синьора, ваше рассуждение, нет, лучше, ваше предположение имеет один большой недостаток: оно бездоказуемо.

Женщина открыла желтый конверт, который все время держала в руке, и вытащила фотографии. Это были снимки, сделанные криминалистами на выпасе.

– Господи Иисусе, – пробормотал Монтальбано, и мороз пошел у него по коже. Женщина, напротив, разглядывала их спокойно.

– Как они у вас оказались?

– У меня есть добрые друзья. Вы их видели?

– Нет.

– И совершенно напрасно. – Она выбрала фотографию, протянула ее Монтальбано вместе с увеличительным стеклом. – Вот она, посмотрите внимательно. Штаны приспущены, и видно, как белеются трусы.

Пот с Монтальбано лил градом, неловкость, которую он испытывал, его злила, но делать было нечего.

– Не вижу здесь ничего необычного.

– Не видите? А ярлык трусов?

– Да. Его я вижу. И что же?