Форма воды
Шрифт:
– Нет.
– Как нет? По-моему, ты здесь как у себя дома.
– С Лупарелло я переспала один-единственный раз, через полгода после того, как очутилась в Монтелузе. Потом – никогда. Он привез меня сюда. Но так получилось, что мы подружились, по-настоящему. Таких друзей среди мужчин у меня в жизни не было, даже дома. С ним я могла поделиться всем, абсолютно всем, если у меня что-нибудь случалось, он всегда умел меня вытащить, не задавая вопросов.
– Хочешь, чтобы я поверил, что в тот единственный раз, когда ты здесь оказалась,
Ингрид отодвинулась, рассердившись.
– Ничего я не хочу. Я не договорила. Через некоторое время я спросила у Сильвио, можно ли мне время от времени пользоваться этим домом, и он мне позволил. Просил только об одной вещи – не попадаться никому на глаза и никогда не говорить, чей это дом.
– Когда ты собиралась прийти, как ты узнавала, что хаза свободна и в твоем распоряжении?
– У нас был целый ряд условных телефонных звонков. Я всегда держала слово, которое дала Сильвио. Сюда приезжала только с одним человеком, всегда одним и тем же.
Она сделала большой глоток и поникла, сгорбилась.
– Человеком, который вот так два года насильно вторгается в мою жизнь. Потому что мне вмиг расхотелось.
– Вмиг после чего?
– После первого раза. Меня испугала сама ситуация. Но он был… как одержимый, он испытывает ко мне, как это говорится… страсть. Только физическую. Каждый день настаивает на встрече. Потом, когда я его привожу сюда, бросается на меня, как дикий зверь, рвет на мне одежду. Вот поэтому я и держу запасные тряпки в шкафу.
– Этот человек знает, кто хозяин дома?
– Я ему никогда не говорила, и к тому же он никогда меня об этом не спрашивал. Знаешь, он меня не ревнует, только хочет мной обладать, ему всегда мало, в любой момент готов на меня кинуться.
– Понятно. А Лупарелло в свой черед знал, кого ты приводила сюда?
– То же самое, он у меня никогда не спрашивал, а я ему не говорила.
Ингрид поднялась.
– Мы не можем пойти поговорить где-нибудь в другом месте? А то этот дом теперь меня угнетает. Ты женат?
– Нет, – ответил Монтальбано удивленно.
– Пошли к тебе. – И улыбнулась, но невесело. – Я же тебе говорила, что этим все кончится, разве нет?
Глава тринадцатая
Никому не хотелось говорить, четверть часа оба сидели молча. Но в комиссаре опять взыгрывала его детективная жилка. Подъехав к мосту через Каннето, он съехал на обочину, притормозил, вышел и велел Ингрид следовать за ним. С высоты моста комиссар показал спутнице пересохшую реку, которая угадывалась в лунном свете.
– Видишь, – сказал он ей, – это русло ведет прямо к морю. Спуск очень крутой. Полно валунов и камней. Ты могла бы проехать здесь на машине?
Ингрид внимательно рассматривала трассу, ту ее часть, которую была в состоянии разглядеть, вернее, вообразить.
– Не знаю, что тебе сказать. Днем – другое
И посмотрела на комиссара с улыбкой, прищурив глаза.
– Вижу, что ты хорошо обо мне осведомлен, а? Ну, что мне нужно делать?
– Пробуй, – сказал Монтальбано.
– Ладно. Ты подожди здесь.
Села в машину и уехала. Достаточно было нескольких секунд, чтоб Монтальбано потерял из виду огни фар.
– Нда, привет. Наколола меня, – смирился комиссар.
И пока он собирался с духом для долгого пути на своих двоих до самой Вигаты, услышал ревущий мотор – она возвращалась.
– Может, получится. У тебя есть фонарик?
– В бардачке.
Она опустилась на колени, осветила днище автомобиля, поднялась.
– Есть носовой платок?
Монтальбано дал ей носовой платок, Ингрид завязала им больную щиколотку.
– Садись.
Задним ходом она доехала до грунтовой дороги, которая вела прямо под мост.
– Я попытаюсь, комиссар. Но имей в виду, что у меня нога выведена из строя. Пристегни ремень. Нужно как можно быстрей?
– Да, но главное, чтоб мы доехали до берега в целости и сохранности.
Ингрид выжала сцепление и понеслась. Это были десять минут тряски, беспрерывной и безжалостной, у Монтальбано в какой-то момент возникло впечатление, что голова всеми силами стремится оторваться от тела и вылететь вон из окошка. Ингрид, напротив, была спокойна, решительна, вела машину, высунув кончик языка, так что комиссара все время подмывало сказать, чтоб она его убрала, а то, неровен час, откусит. Когда, они добрались до берега, Ингрид спросила:
– Я выдержала экзамен? – В темноте глаза ее сияли. Она была возбуждена и довольна.
– Да.
– Давай еще раз, в гору.
– Ты спятила! Хватит.
Она выразилась точно, назвав это экзаменом.
Только результатов он не дал никаких. Ингрид справилась с задачей прекраснейшим образом, и это свидетельствовало против нее, однако на предложение комиссара она реагировала безо всякого замешательства, только удивилась, и это свидетельствовало в ее пользу. А как расценивать тот факт, что у машины ничего не поломалось? Положительно или отрицательно?
– Ну как? Поедем еще? Давай! Первый раз за весь вечер я получила удовольствие.
– Нет, я же сказал.
– Тогда садись за руль, а то мне очень больно.
Комиссар поехал вдоль берега. Он убедился, что машина в полном порядке.
– Ты просто молодец.
– Смотри, – сказала Ингрид, становясь серьезной профессионалкой. – Кто хочешь может пройти по этой трассе. Класс состоит в том, чтобы довести машину до конца в таком же точно состоянии, в каком она стартовала. Потому что после вдруг может оказаться, что впереди тебя ждет асфальтированная дорога, а не песчаный берег, как здесь, и ты должен нагнать потерянное время, прибавив скорость. Нет, я говорю непонятно.