Франчиска
Шрифт:
Шум и хохот стоял такой, что обеспокоенный сосед постучал в дверь, чтобы посмотреть, что же происходит.
Снова все уселись за стол. Купша и Паладе в третий раз должны были отказаться от мысли, что пора уже уходить. Сидя за столом, Купша заметил, что никто не пьян, хотя было выпито пять бутылок, и меньше всего захмелел сам хозяин, посматривавший на него время от времени своими маленькими, блестящими и пронзительными глазками.
— Ну как, тебе нравится у нас, Купша? — спрашивал он его и добавлял: — У нас, в старом королевстве?
И каждый раз эта фраза вызывала бурный смех у присутствующих, хотя Купша никак не мог понять, почему. В этот вечер Купша впервые за долгое-долгое время
Шагая по улице рядом с молчаливым Паладе, Купша не переставал удивляться семье сварщика, тому, как развлекались эти люди и с какой необычайной щедростью тратили свою энергию. Вдруг он осознал, что Карамиху обладал какой-то властью, по крайней мере в семье, среди своих, но властью, которая проявляет себя совсем по-другому, не так, как обычно проявляет себя власть, в чем приходилось убеждаться Купше самому и слышать об этом. Среди близких людей Карамиху пользовался авторитетом, он как бы осуществлял органическую связь между всеми ними, но Купша не мог объяснить, в чем состоит его власть и почему она такая прочная. Он чувствовал все это инстинктивно, как единение внутри муравейника, как неопределенное, но весьма раздражающее ощущение жажды. Он никак не сопоставлял манеру поведения Карамиху на заводе и дома, хотя она была одинаковой, но почти физически ощущал, что сварщик вовсе не казался дома смешным человечком, на которого можно было не обращать никакого внимания. Нет, он что-то представлял собой, но что именно — это для Купши было необъяснимо, да он и не ломал над этим голову. Он только недоумевал и в конце концов стал повторять про себя, пожимая плечами: «Ну и ну, все они такие же сумасшедшие, как и он! У всех малость в голове чего-то не хватает!»
Но этот вывод никак не удовлетворял его. Купша продолжал идти вместе с Паладе по широким сухим улицам, еще полным народу, и вроде бы и не думал о том, что видел сегодня вечером, однако все время ощущал какую-то стесненность, и это было связано с Карамиху, характер которого он никак не мог уяснить для себя. В конце концов у Купши застучало в висках и весь он покрылся потом — настолько беспомощным он ощутил себя перед этим неожиданно возникшим барьером, который не могли ему помочь преодолеть ни его опыт, ни прожитая жизнь.
«Какие-то сумасшедшие люди! Сумасшедшие люди!» — повторял он про себя, размахивая руками и беззвучно шевеля губами. Но ни понять целиком, ни выбросить окончательно из головы все виденное он не мог.
Купша медленно шел вдоль трамвайной линии, возвращаясь в свой барак. Перед его глазами возникало лицо Карамиху, словно улыбаясь и поддразнивая: «А ну-ка, взгляни на меня! А ну, поймай, если можешь! Поймай
Купша весь обливался потом. Шаги его стали тяжелыми, словно на плечи ему лег какой-то груз, время от времени он шумно вздыхал, так что долговязый и скромный Паладе, шедший рядом с ним, невольно поворачивал голову.
— Чертова жара! Хоть и полночь, а все равно жарко, — произнес Паладе.
— Жарко! — с каким-то облегчением отозвался Купша. — Пятки горят от этого свальту, словно по угольям идешь!
— Правда, правда! — поддакнул Паладе, кивая головой, хотя и не понял, что это за «свальт». — Жарко! — повторил он еще раз, вытирая ладонью шею и лоб.
Купша бросил на него короткий взгляд, тряхнул головой и ничего не добавил, как человек, который сказал все, что хотел сказать.
ГЛАВА VII
— …Тогда-то и началось подлинное сражение, великая битва! Минул год, как они полюбили друг друга и стали добывать хлеб в поте лица своего. После предложения моей матери расширить помещение и установить там крупорушку, которое она сделала скорее в шутку, чем всерьез, отец, который, как я тебе уже говорила, был человеком робким и лишенным собственного мнения, неожиданно стал проявлять к нему настойчивый интерес.
Мать, удивленная, а потом и испуганная, сначала попыталась свести на нет собственную идею, но потом, заметив странное и опасное упорство отца, повела против него борьбу. Она интуитивно чувствовала (и это прекрасно понял Петрашку), что в тот миг, когда ее план осуществится, их уединению придет конец. И романтическая мельница с желтой деревянной обшивкой, засыпные короба, прилепившиеся, как ласточкины гнезда, к низенькому запыленному потолку, серебристый колокольчик, который звенит, когда жернова перемелют текучие, твердые, блестящие зерна, — все это отодвинет на задний план мрачная машина на высоком постаменте, которая в скором времени разрушит и их любовь.
После ночной потрясающей сцены, когда я стала невольной свидетельницей начала их падения и краха, отец как-то забыл о предложении матери приобрести крупорушку Мезинки и расширить помещение. Казалось, что он забыл не только о ее предложении, но и вообще о мельнице. Никто особенно этому не удивился. Это было даже естественно: ведь в течение нескольких лет он не замечал или делал вид, что не замечает, куда и как вкладывался капитал фирмы «Петрашку — Анна Мэнеску», проявляя интерес только к поместью и автомобилю епископа, да порой еще к винам из подвалов епископии… Мать некоторое время еще подозрительно поглядывала на него, но потом совершенно забыла, отдавшись работе на мельнице и своей любви к Петрашку.
Прошло около месяца. Отец казался более беззаботным, чем когда бы то ни было. Почти каждый день он пил и каждый раз поднимался из погреба веселым и раскрасневшимся. Он часто играл с нами, хотя и не был таким ловким, как мы. В эти минуты он напоминал большого, нескладного, слишком упитанного ребенка из благородного семейства, который хочет принять участие в игре уличных мальчишек. В этот весьма непродолжительный период он был счастлив: он прикладывался к винам епископа, мать на это совершенно не обращала внимания (чего она не делала, когда он слонялся по городским подвалам, наполненным гигантскими бочками, похожими на потерпевшие крушение суда, отдыхающие на песчаном дне), и он играл с нами, совершенно забыв о достоинстве и чести взрослого человека и главы семьи, то есть о тех понятиях, с которыми у него дело обстояло из рук вон плохо.